krugo_svetov (krugo_svetov) wrote,
krugo_svetov
krugo_svetov

Вечный эскорт - 30

Вечный эскорт - 30

30

Джулия была убеждена, что пациентка, за которой она присматривает, как раз и есть мать Викторин. Тем более, что ее зовут именно Елизавета. Правда, в больнице было несколько Елизавет. А той самой Елизаветы Мёран, – кто знает – возможно, никогда и не было в Сальпетриер.

Джулия настаивала, чтобы они отправились к доктору Шарко и изложили ему цепочку доказательств. Она была уверена, что врач раскроет им конфиденциальную информацию о пациентке, назовет её полное имя, и тогда догадка Джулии подтвердится.

Молодые женщины прошли через очаровательный внутренний дворик под названием Двор Манон Леско и направились к приёмному холлу.

«Манон Леско, прекрасная и беспринципная Манон, – подумала Викторин. – Все указывает мне на необходимость держаться собственного пути. Я должна думать только о том, чтобы меня любили. Зачем я поддаюсь порывам сердца, опять ухожу в сторону и занимаюсь розыском собственной матери? Зачем мне эта выжившая из ума старуха?» Ее сердце неровно колотилось изнутри, словно пытаясь вырваться наружу. Сердце не соглашалось с мыслями Викторин.

Джулия провела ее в кабинет доктора Шарко. Из-за стола, заваленного документами, книгами и медицинскими картами, поднялся худощавый мужчина с пронзительными тёмными глазами. Неторопливо натянул на себя белый халат и поприветствовал посетителей.

– Здравствуйте, здравствуйте, bonjour, belle dame! Входите. Пожалуйста, извините за беспорядок, – он убрал большие листы с непонятными таблицами и освободил для гостей два стула с прямыми спинками.

В ходе разговора Викторин почувствовала, как внимательно оцениваются каждое её слово или жест.

– Моя карьера началась здесь пятнадцать лет назад после обучения под руководством великого доктора Поля Жане, отца современной психологии, – произнёс он торжественно.

– Я наслышана о том, что многие, в том числе – мадемуазель Стенхоуп-Морган, крайне впечатлены вашей работой, доктор, – сказала Викторин.

– Благодарю вас, мадемуазель. В течение многих лет я интересовался проявлениями психических расстройств у женщин, которых часто ошибочно называют безумными. Как правило, это жертвы неблагоприятных обстоятельств, складывавшихся в ранние годы их жизни, – с необыкновенной серьезностью произнес Шарко. – У них были жестокие отцы, матери-алкоголички…

– Как они приходят к тому, что оказываются здесь? – спросила Викторин.

– Эти несчастные начинают свою жизнь на улице в самом нежном возрасте. Неприглядные закоулки, мансарды и подвалы, кабаки и танцевальные залы Парижа становятся их «домом». Так продолжается до тех пор, пока их не приводит к нам полиция или не отправляют сюда мужчины, которым наскучила связь с ними. Может быть, достаточно о моей работе? Вы ведь пришли сюда со своей проблемой. Пожалуйста, я хотел бы теперь послушать о вас, – он приготовил перо и небольшую тетрадь для заметок.

Викторин коротко рассказала о своей деревенской жизни в Эльзасе, о том, что в тринадцать лет ее привезли в Париж, где она испытала все возможные страхи и унижения, а потом встретила бывшего учителя, который пристроил ее в субсидируемую государством балетную школу Парижской оперы.

Доктор усердно заносил сказанное на бумагу, расспрашивал о конкретных деталях и датах.

– Может быть, мы сходим с мадемуазель Мёран к пациентке, чтобы она могла увидеть её прямо сейчас? – спросила Джулия.

– Всему своё время, – ответил Шарко. – Елизавета – достаточно распространённое имя, а тот факт, что её ребёнок воспитывался отдельно от неё, ничего особо не доказывает, – доктор широко улыбнулся Джулии, и Викторин заметила выражение затаённого влечения в его взгляде

– Но я достаточно хорошо знаю вашу пациентку, интуиция подсказывает мне, что всё именно так. Можно, мы пойдём к ней прямо сейчас, доктор? – настаивала Джулия. – Я сгораю от нетерпения увидеть встречу мадемуазель Мёран с этой женщиной.

Доктор вёл их куда-то вниз по сменяющим друг друга извилистым проходам с маленькими окнами. Они шли по начищенным полам длинных коридоров, и Викторин постоянно заглядывала в дверные проёмы палат, ожидая увидеть сумасшедших женщин, орущих и бьющихся о кровати, к которым они прикованы. Вместо этого она везде ощущала умело организованный покой и по-настоящему гуманную атмосферу.

– Вот мы и пришли.

На двери была прикреплена табличка «Мадемуазель Елизавета». Худенькая женщина, одетая в обычную больничную сорочку, чинно сидела в кресле, сложив руки на коленях и глядя в открытое окно внутреннего двора. Её седые волосы были аккуратно причесаны. Когда гости вошли, женщина никак не отреагировала. Доктор Шарко поздоровался с ней, она обернулась и взглянула на него ничего не выражающим взглядом. На её морщинистом лице можно было еще заметить остатки былой красоты, а в глазах – печаль уставшей от жизни и никому теперь не нужной души.

– Здравствуйте, мадемуазель Елизавета! Я сегодня пришла не одна, с подругой, – приветливо сказала Джулия.

Она схватила Викторин за руку и вытолкнула её вперёд. Женщина, судя по всему, заметила появление новой посетительницы, но это не отразилось в её взгляде. Викторин не знала, что ей делать дальше. В конце концов, она неуверенно спросила женщину:

– Как вы поживаете, мадемуазель?

Ее вопрос остался без ответа.

– Я буду стоять в стороне, – сказал доктор Шарко и жестом показал Джулии, чтобы она и Викторин подошли ближе к пациентке. Его перо вновь побежало по страницам маленькой записной книжки.

Некоторое время больная продолжала смотреть в окно рассеянным взглядом, явно позабыв о посетителях. Внезапно она заговорила совсем молодым голосом:

– Снимите же с меня это ужасное платье для канкана и танцевальные панталоны с неудобными и нелепыми кружевами. На сегодня хватит выступлений. Принесите мое любимое атласное платье, голубое с горностаевой отделкой! Я надену его вечером в театр. И шкатулку с драгоценностями, да поскорее же, что вы так возитесь?!

Викторин вздрогнула от неожиданности.

– Эта несчастная до сих пор живёт в прошлом. Ей кажется, что она молодая красавица в самую счастливую пору её жизни. Лучше потакать ей, иначе она становится немного беспокойной, – прошептала Джулия.

– Да, кстати, у вас есть какие-нибудь новости о ребенке? – обратилась женщина к Джулии.

Посетительницы переглянулись.

– С малышкой всё хорошо, – произнесла Джулия спокойным голосом.

– Когда же она навестит меня? Вот уж нескольких месяцев, как я ее не видела. Моя маленькая jolie, моя Викторин.

– Почему она это сказала? – прошипела Викторин и с силой сжала предплечье Джулии, её ногти впились в кожу подруги. Та осторожно высвободилась из ее тисков, взяла Викторин за руку и ответила на вопрос больной:

– Не беспокойтесь, мадемуазель Елизавета. Малышка навестит вас в ближайшее время.

– Мы с бароном уезжаем на сезон в Биарриц, и я хочу повидать свою малышку до отъезда. Я так скучаю по ней.

– Где ваш ребенок сейчас, мадемуазель? – спросила Викторин.

– Она в Ширрофене[1], – сказала пациентка.

Викторин уставилась на больную, у нее перехватило дыхание. Никогда и никому она не говорила, даже вскользь не упоминала название этой деревни. Вглядывалась в морщинистое лицо женщины, в ее тусклые глаза, в старческие руки – как такое вообще может быть? Викторин срочно был нужен воздух. Она почувствовала, что задыхается. Выскочила из комнаты и побежала по длинному коридору. Металась из угла в угол, не зная, куда идти, и, в конце концов, нашла выход и оказалась во внутреннем дворе.

Прекрасная симметрия тщательно спланированного сада резко контрастировала с хаосом её мыслей. Этого никак не могло быть. Или какое-то мошенничество? Может, эта сумасшедшая вовсе не такая уж безумная. Она слышала о Викторин Мёран и замыслила хитрый план, чтобы вымогать деньги у молодой фаворитки герцога де Морни. Викторин резко остановилась, чтобы отдышаться. Нет, эта женщина никак не могла быть её матерью. У неё давно уже нет матери. Мать скончалась, когда ей не было и года. Она росла сиротой. Всё можно объяснить простым совпадением.

Можно было. Всё, кроме названия её деревни.

Ширрофен – это слово делало нелепыми все приходившие в голову объяснения.

Викторин тяжело опустилась на скамейку. Надо было привести в порядок мысли, но у неё уже не осталось для этого сил. Природа словно издевалась над ней – вокруг раздавались пышные трели птиц, непристойно сладострастная зелень купалась в тёплой дымке солнечного света. Шок оказался настолько сильным, что долгое время она не могла придти в себя. Вот и все – ее жизнь от самого момента рождения оказалась отвратительным клубком лжи и обмана.

Испуганная Джулия, задыхаясь, подбежала к ней.

– Викторин! Викторин! Боже мой! С тобой всё в порядке?

Она протянула Викторин выписку из медицинской карты пациентки, подготовленную доктором Шарко для ее ближайших родственников. Викторин открыла папку, в верхней строке была запись: «Елизавета Мёран».

– Твой бессовестный доктор всё знал с самого начала! Он обязан был предупредить меня.

– Доктор Шарко просил меня ничего не сообщать тебе перед встречей. Хотел зафиксировать твою естественную реакцию.

– Зафиксировать? Мою реакцию? Я, что, подопытный кролик или, может быть, крыса? Я для него подопытное животное?

– Нет, конечно же, нет. Он готовит к изданию научно-исследовательскую работу о мадемуазель Елизавета…

– А какую роль в этом играю я? Он собирается опубликовать статью о женщине, которая думала, что её мать умерла, а затем обнаружила, что та – слонявшаяся по улицам сумасшедшая? О том, что «родственники», которых она считала своими тётками, не имели к ней никакого отношения, кроме ежемесячного получения средств на её содержание?

– Прости меня, Викторин. Я думала, ты будешь счастлива найти свою мать, – прошептала Джулия. – Не понимала, – по ее щекам потекли слёзы, – каким потрясением это окажется для тебя.

Джулия гладила и целовала руку Викторин:

– Прости, я не подумала. Ты знаешь, как много ты для меня значишь, знаешь, как я тебя люблю...

Викторин почувствовала внутри себя огромную пустоту.

– Что я должна делать теперь? Выслушивать её воспоминания о прежних днях?

– Ты могла бы расспросить её, попытаться узнать всю правду...

– Разве в этом есть хоть какой-то смысл? Разве всё и так не очевидно? У нее появился очередной мужчина, в результате она родила меня, потом избавилась от обузы и продолжила жить весело и без хлопот. Очень хотелось танцевать канкан. И ездить с баронами в Биарриц. «Королева Мабилль», одним словом!

– Возможно, у неё не было выбора, Викторин. Я думаю, она любила тебя и отослала прочь, чтобы защитить от мира, в котором жила.

– Что ж, тогда всё получилось по закону подлости, ровно наоборот. Но я боюсь, Джулия, твоя склонность видеть лучшее в людях, в этом случае дает осечку. Она избавилась от меня, отправив в семью служанки. Потом она посылала мне деньги – до тех пор, пока сама их получала. А когда у неё всё рухнуло, то же произошло и со мной.

Джулия покачала головой; выражение жалости и доброты, отразившиеся на ее лице, делали её почти красавицей.

– Викторин, дорогая. Неужели ты не видишь, она любила тебя. Ты сейчас слишком возбуждена, чтобы понять это.

– Придти сюда было ужасной ошибкой, – Викторин поднялась.

Джулия взяла её за руку:

– Подожди, разве ты не хочешь спросить её о своём отце?

– Знаю только одно: я бы хотела никогда больше не видеть эту женщину.



Чайки пронзительно кричали, кружа над белыми бурунами волн. Морской бриз трепал края капота Викторин, когда она в начале сентября ехала в фаэтоне Филиппа вдоль широкого бульвара Де-ла-Мер на побережье в Довиле. Викторин закрывалась зонтиком от солнца, но всё равно ей приходилось щуриться из-за бликов лучей, отраженных от песка и рябой поверхности моря. Вдоль побережья виднелся полосатый сине-белый брезент пляжных кабин. Флаги в такую же сине-белую полоску развевались над двускатной крышей Гранд-Отеля. Белые ажурные летние платья дам, гуляющих по дощатому настилу вдоль пляжа, тоже вздымались подобно волнам[2]. И лазурное море сливалось вдали с горизонтом в одну чарующую синюю линию.

Филипп разглядывал окружающий пейзаж в бинокль и с гордостью указывал на каждую строящуюся виллу, называя имя владельца и источник его состояния.

– Эту виллу в неоготическом стиле строит Месье Вайнер, промышленник. В неоренессансном стиле – Месье Григэр, банкир. – Затем он указал на ещё одну виллу. – Неонормандский стиль. Вилла мадемуазель Мёран, моей прекрасной чародейки.

– Что ты сказал? – встрепенулась Викторин.

– Это твоя приморская вилла, любовь моя. Прямо рядом с моею.

Она увидела контуры строящегося массивного уродливого здания, развернутого фасадом к морю, и автоматически произнесла дежурную фразу:

– Вилла прекрасна, впрочем – как все, что ты делаешь.

– Не вижу эмоций. И вообще за весь день ты не произнесла ни слова. Что тебя беспокоит, дорогая? Может, нужны деньги?

– Нет, все в порядке – ответила Викторин и повернулась к морю.

После встречи с мадемуазель Елизаветой – что за глупость, женщине далеко за сорок – и все еще «мадемуазель», – она не могла думать ни о чём другом. «Как ее там звали, Елизавета Sergeant, что ли? Мадемуазель “сержант” получается. Так все-таки «сержант» или “Королева Мабилль”?».

– Боишься приёма во дворце Тюильри? Да, вся эта напыщенная официальность поначалу пугает.

– Нет. Я не волнуюсь.

– Ты не представляешь, какой скандал разразился между императором и Евгенией, когда я упрашивал их принять тебя при дворе, – сказал Филипп, щёлкнув кнутом над головами лошадей. – Не самое приятное зрелище. Но наш маленький император твёрдо стоял на своём, и всё закончилось хорошо.

Де Морни повернулся к Викторин, но её лицо опять не выражало никаких эмоций.

– Разве ты не рада?

– Да, да, я очень рада, милый, – мягко ответила она.

– Тогда что тебя беспокоит?

Должна ли она сказать ему? Она знала, что ему нет дела до каких-либо её сомнений и страхов. Кроме тех, что связаны с деньгами. В этих случаях он быстро решал проблему, доставая перо и выписывая чек. Единственным человеком, который по-настоящему беспокоился за неё, кто мог смягчить боль и смятение её сердца, был Эдуард Мане.

– Нет, меня ничего не беспокоит.

– Что ж, тогда нам лучше повернуть назад к железнодорожной станции. Надо ещё выбрать платье, в котором ты предстанешь при дворе. Ты должна выглядеть обворожительно и утончённо, – продолжал де Морни.

Но Викторин уже не слушала его, её взгляд затуманился. Она видела себя в будущем, копающейся в мусорных баках, в точности, как ее мать Елизавета Мёран, «Королева Мабилль».



На следующее утро после представления во дворце Тюильри Викторин сидела перед большим зеркалом у своего туалетного столика. Её отражение было озарено солнечным светом, пробивавшимся сквозь высокие французские двери.

Нет, она не просто любовница герцога де Морни. Викторин обмакнула пуховку в белую рисовую пудру и нанесла её на свою фарфоровую кожу. Не просто муза Эдуарда Мане, изображённая на его скандальных картинах. Два пальца погрузились в красные румяна и затонировали верхнюю часть щёк. Она теперь принята в высших слоях парижского общества. Викторин выбрала небольшой горшочек с чёрной сурьмой и крошечной кистью провела тонкую линию вокруг каждого глаза. Несколько взмахов умелой рукой, – чёрная тушь на ресницы, красная помада на губы – и картина завершена.

Красное и чёрное. Она вспомнила фразу, однажды сказанную Бодлером: «Красный и черный выражают жизнь, сверхъестественную и безмерную жизнь огня и земли». Шедевр Стендаля – одна из её любимых книг. Викторин очень похожа на Сореля – Жюльен Сорель в юбке. Но она не столь старомодна и сумеет избежать его ошибок. Все в открытую, и никаких сантиментов. Вам нужна моя любовь? Пожалуйста, но вы должны понимать – Викторин Мёран дорого стоит. И никаких тайн и интриг!

«Это невероятно – сирота из провинции была представлена императору и императрице, – подумала она, разглядывая себя в зеркале. – Сирота из деревни. Хотя на самом деле у меня есть мать. И есть какой-то отец».

Она уставилась на своё отражение. Кто он, её отец? Изучающе рассматривала свои высокие скулы, изящный нос и глаза с оттенком серого серебра, очаровавшие стольких мужчин. От кого ей достались эти глаза?

– Туанетта! – крикнула она. – Скажи конюху, пусть подготовит к выезду мой экипаж!



Викторин сидела напротив Елизаветы Мёран. Доктор Шарко согласился помочь ей провести этот деликатный разговор.

– Мадемуазель Елизавета, эта молодая особа хотела бы побеседовать с вами.

Женщина равнодушно взглянула на Викторин и ничего не ответила.

– Мы хотели бы поговорить о вашей малышке, как она? – начал Шарко.

– Не знаю, ничего не знаю. Они не отвечают мне. Я написала им, отправила посыльного с письмом, но не получила никакого ответа, – её голос звучал подавленно.

– Кто отец малышки? – спросила Викторин.

Елизавета Мёран неожиданно твердо посмотрела на нее, но промолчала.

– Вы можете сказать нам, кто отец ребёнка? – мягко произнес доктор.

– Никто не должен знать его имени. Это секрет. Однажды я называла его, причем именно вам, неужели вы забыли, Леонард? Это было на том новогоднем балу, когда писатель, бельгийский граф и посол какой-то восточной страны буквально отталкивали друг друга, добиваясь возможности танцевать со мной. Леонард, мой друг, неужели вы ничего не помните?

Доктор Шарко повернулся к Викторин и пояснил:

– Для неё я – Леонард. По-видимому, это какое-то доверенное лицо из ее прошлого.

Он снова повернулся к Елизавете:

– Так кто же отец ребенка? Не могли бы вы сказать мне снова?

– Я никогда этого не скажу, – она приложила палец к своим губам.

Викторин и доктор Шарко разочарованно переглянулись.

– Это один из ваших любовников? – спросил доктор.

– Он не должен знать, что у него есть дочь. Когда я сказала, что жду от него ребёнка, он пришел в ярость. Требовал, чтобы я избавилась от беременности. Я обещала, сказала, что непременно сделаю это, но солгала. Беременность была уже на большом сроке. Он вычеркнул меня из своей жизни. И больше я никогда его не видела.

– Как его зовут? – настойчиво спросила Викторин, наклонившись вперёд.

– Что это за женщина?! – визгливо закричала Елизавета Мёран. – Мне она не нравится, Леонард. Почему вы разрешили ей прийти? Вы же знаете, я не выношу рядом с собой красивых женщин, таких же красивых, как я. Сделайте, чтобы она ушла. Да, уходите же вы прочь, – и она, глядя на Викторин, указала своим костлявым пальцем на дверь.

Доктор кивнул и предложил Викторин подождать снаружи.

Вставая, чтобы уйти, она бросила последний взгляд на несчастную больную. Глаза Елизаветы уже не выражали никаких эмоций. Дожидаясь доктора в коридоре, Викторин задавалась вопросом, должна ли она испытывать дочерние чувства к этой женщине. Нет, «Королева Мабилль» была ей совсем чужой. Более того – какая-то часть сознания Викторин продолжала сомневаться в правдивости всей этой истории.

Доктор Шарко казался вконец измотанным, когда он вышел из комнаты Елизаветы Мёран. Выражение его лица поразило Викторин.

– Ну что «Королева», она сказала вам что-нибудь?

Он кивнул.

– И что? Что же она сказала?

Доктор согнул палец и жестом подозвал Викторин подойти к нему ближе, наклонился к её уху и прошептал ответ.

– Что вы сказали?! Возможно ли это?

– Она отдала мне это, – он протянул ей листок со стихами, написанными размашистым мужским почерком.

– Боже мой, – вырвалось у Викторин во время чтения.

– Не говорите никому, мадемуазель Мёран, – доктор огляделся вокруг. – И этому человеку тоже не говорите. Уверен, что он ничего, ровно ничего не знает. Рассказывать ему, сейчас… В этом нет никакого смысла. Из того, что я знаю о нём, он, мягко говоря, не годится на роль отца. Поверьте мне, вам лучше держать при себе эту историю.

– Но мне нужно убедиться, что он действительно мой отец. Я попрошу своего поверенного выяснить, правда ли это.



– Эдуард, Эдуард!

Викторин стучалась в дверь Эдуарда, отчаянно повторяя его имя.

– Ты же должен быть здесь, – Викторин прислонилась лбом к двери и зарыдала. – Эдуард!

В её руке было письмо от поверенного. Ей нужен Эдуард. Она должна всё рассказать ему теперь, когда всё подтвердилась. Она знает, наконец, кто её отец, и ей необходимо немедленно поделиться этим секретом, просто сжигавшим её изнутри. Эдуард был единственным человеком, кому ей хотелось это рассказать.

Викторин развернулась и стала осторожно спускаться по лестнице, держалась за перила, чтобы не споткнуться, слёзы застилали ей глаза.

Джулия, стоявшая по другую сторону двери, тихо попятилась и вернулась в спальню Эдуарда. Тот крепко спал, сжимая рукой подушку, а смятая простыня рядом с ним повторяла очертания и еще хранила тепло её тела.



Примечания

1. Ширроффен – коммуна (а по сути – посёлок) на северо-востоке Франции в регионе Гранд-Эст (бывший Эльзас – Лотарингия).

2. Прогулки по пляжу вдоль кромки воды всегда были в Довиле светским развлечением. Особого внимания заслуживают здешние пляжные кабины, выдержанные в стиле арт-деко… А вот купание в море, нечто самой собой разумеющееся сегодня, в 1913 году считалось неприличным. Негласное правило впервые было нарушено Коко Шанель.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 34 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →