krugo_svetov (krugo_svetov) wrote,
krugo_svetov
krugo_svetov

Вечный эскорт - 28

Вечный эскорт - 28

28

Ана покидала наш мир. Надолго ли? Курсы рассчитаны на полгода. Если она окажется способной, ей разрешат продолжить – это год. Немалый срок. За год многое изменится. И в ее личной жизни. Может, и работу найдет. Не исключено, что по новому профилю. Герману казалось: кончилось его счастье. Пусть счастье украдкой, пусть неполное, по сокращенной, так сказать, программе. Краденое счастье. Краденное, но так кардинально изменившее его самого и его понимание жизни и любви.

Уезжала окрыленная, полная надежд, а он мысленно прощался с ней. Предчувствовал, что больше ее не увидит. Что их тропинки теперь пойдут в разные стороны. Улетала в параллельные миры, в поисках свободы, чтобы попытаться выйти из привычного круговорота обычных рождений и смертей, найти для себя новые смыслы. Наверное, ее мастер, помогавшей постичь принципы Ошо, именно так и трактовал ее решение. Возможно – почему нет?

Герман в день ее отъезда был в Ялте. Его участие в качестве члена жюри литературно-музыкального фестиваля было запланировано с осени прошлого года и отменить поездку было сложно. Сидел с друзьями на открытой террасе ресторана «Маяк» с видом на набережную и море. Март, на солнце непривычно тепло, в Петербурге еще снег лежит. Тихое море, красота. Пили кофе, болтали. Но на душе было муторно. Считал часы. Она собирается, последние приготовления. Через два часа поедет в аэропорт. Его спрашивали, он не слышал вопросов, отвечал невпопад. Все вокруг было для него как в немом кино. Развевались флаги, по набережной двигались люди, сновали официанты, по асфальту катили отдыхающие на гиросамокатах. Цветное кино без звука.

Неделю назад он побывал в Москве, попрощался. Ана была оживленной, очень теплой... Без конца обнимала его, благодарила за помощь. Все, как обычно. Тогда еще не было ощущения каких-то серьезных изменений в их жизни. Подумаешь, очередная поездка... А теперь до него дошло. Показалось, что небо перевернулось и упало на него. Ночью послал отчаянное письмо... Пожалуй, даже истеричное. Написано в состоянии аффекта. Наверное, зря послал. Ну, как есть... По крайней мере, искренне и от души. «Девочка моя, как же мне будет без тебя плохо», – подумал он. Увидит ли она его письмо до отъезда? Набрал эсемес: «Загляни на свой gmail.com». Наверное, не момент для серьезного разговора, все-то у него невпопад получается. Открыл почту на смартфоне, перечитал собственное письмо.



Добрый вечер, дорогая! Может быть, ночь. Когда напишу и вышлю тебе, будет уже ночь. А ты прочтешь завтра. Будет уже утро. Доброе утро, золотая моя подружка!

Всегда боялся говорить с тобой всерьез. И писать. Чтобы неосторожным словом не спугнуть Жар-птицу. Птицу, прилетевшую из другого мира и присевшую на полянку недалеко от меня. Шепчу этой птице ласковые слова. Красавица, царица, не улетай. Побудь здесь, с нами, еще немного. А я буду рядом. Чтобы смотреть на тебя, любоваться твоей походкой. И нездешней красотой. Нездешней – а какая еще может быть у Жар-птицы? Но вот, настало время, и ты улетаешь.

Теперь мне нечего бояться. Теперь уже можно говорить. Потому что ты все равно улетаешь. А я тебе скажу. Может, тебе и не понравится. А я скажу. Потому что ты добрая и умная. Вначале рассердишься. А потом подумаешь и примешь. И, если даже не понравится, все равно простишь. И постараешься понять. И тогда я останусь у тебя в памяти не придуманным и приблизительным. А таким, каков я есть на самом деле.

А это всегда хорошо. Правда и истина всегда хорошо. Плохо жить иллюзиями. А сейчас настал момент истины. Момент, когда все прояснилось. И для меня, и для тебя.

Ты улетаешь. А у меня на душе соловьи песни поют. Потому что три года я гулял по чудесному парку рядом с Жар-птицей, которая подарила мне три года счастья. Не хочу думать о будущем. Конечно, мы будем друзьями. Конечно, у нас обоих будет много хорошего. Но это будущее. А прошлое уже есть. Оно с нами. Со мной – точно. Оно в моем сердце. И воспоминания о тебе, и незабываемые минуты, часы и дни настоящей, полноценной жизни, которые ты мне подарила.

За что я тебя люблю? За улыбку. За доброту. За каждый уголок твоего тела, который я столько раз целовал. И еще за то, что ты была откровенна со мной. Когда хотела – была со мной. Когда не хотела – улетала куда-то в свое неведомое далеко. Не кривила душой. Была всегда откровенна.

Конечно, мне хотелось постоянно быть рядом. И ты была со мной много, удивительно много. Каждая минута с тобой была честью для меня. Разве я могу обижаться, что ты иногда улетала мыслями куда-то в небеса, в небесные страны, из которых когда-то прилетела? Я – несвободный, не молодой, не мачо, не богач, обычный человек, каких множество бродит по нашей грешной земле. Ты делила со мной время, объятия, одаривала меня дружбой, нежностью и теплотой.

Я – просто человек и, как все люди, в чем-то слаб, в чем-то не могу быть реалистом. И вот произошло, наконец, то, чего я так долго ждал. Мне показалось, ты открыла мне свое сердце. Тщеславный и недалекий, я воспарил к небесам. Теперь-то мне известно, что я заблуждался, но все равно не жалею об этом своем заблуждении. Потому что тогда я был абсолютно счастлив.

А потом наступил момент истины. Ты сказала свое обычное: «Я не могу дать тебе больше, чем могу дать». То, что и раньше говорила .

Для меня это было ударом – ты видела это, это ведь случилось совсем недавно. Мне показалось, что жизнь превратилась в руины. Что мои замки были построены на песке. Я подумал о том, что нельзя жить иллюзиями. О том, что мне не нужно это теплое сладковатое желе, которое ты даешь мне в обмен на любовь. О том, что ты сама это осознаешь. Задаешься вопросом, что это у нас с тобой за отношения? Придумываешь странные, приблизительные ответы. «Мы – близкие люди». Или еще такая формула: «Я с тобой. Не бойся, я с тобой». Да я и не боюсь. Я знаю, что ты со мной. И я с тобой. Это не подлежит обсуждению, мы ведь друзья. И останемся друзьями. Но, увы, не пара. Не знаю, что случится в будущем, но пока мы не пара. Это ведь так просто, когда люди любят друг друга. Когда ты можешь сказать – это мой мужчина. А я – это моя женщина. А пока мы не пара. Друзья. Просто очень хорошие, теплые друзья. Может, чуть больше.

Ничего страшного. Благодарю тебя за правду. Я не умру. На жизнь надо смотреть трезво. Почему я так заблуждался? Вспоминаю минуты близости, когда ты была вся в моей власти. Конечно, нас разделяло расстояние, и мы редко могли быть вместе. Но почему это бывало только тогда, когда ты была подшофе? Почему не происходило в другие утра, вечера и ночи? Это игра случая, стечение обстоятельств? А может, совсем другое, может, я тебе неприятен? Десятки раз я задавал себе эти вопросы. Зачем я задавался этими вопросами? Разве они такие сложные? На них ведь очень легко ответить. Подойди к зеркалу, говорил я себе. Посмотри на себя, на свое такое обычное и уже далеко не молодое лицо. Что осталось от твоей былой мужской харизмы? Подумай о том, в какое положение ты ставишь ту, которую от души любишь, свою любимую, обреченную оставаться на задворках твоей жизни, на вторых ролях. Она достойна лучшего. Сам-то ты не хочешь быть на вторых ролях. Несмотря на все твои уверения в искренности чувств и бескорыстности любви. Самому тебе не нравится, если говорят: «Я не могу дать тебе то, чего не могу дать». Когда тебе именно это говорят. А ты сам – каждую минуту, каждый день – напоминаешь ей, что не можешь дать того, что не можешь дать.

Прости меня, родная, прости. Прости, как ты всегда прощала меня.

Лети, любимая птица. Благодарен тебе за все, что было. Благодарен – и больше ничего. За каждую минуту вместе. Ты бесконечно украсила мою жизнь. И будешь, я надеюсь, украшать. Воспоминания об этих минутах счастья остаются со мной. Благодаря тебе я знаю, что такое любовь.

Пишу тебе не для того, чтобы ты отвечала или что-нибудь объясняла. Не для того, чтобы обременять или усложнять твою жизнь.

Для того чтобы ты знала, о чем я часто думал и не решался произнести.

Знаешь, что я скажу, когда встречусь с Господом?

Скажу: «Благодарю тебя, Господи, за то, что уже на Земле ты разрешил недостойному рабу твоему встретиться с ангелом, с той, которую люблю, ради которой стоит жить».

И еще скажу. «Отец небесный, помоги ей. Той, которую люблю. Чтобы она на Земле сама узнала, что такое любовь и счастье. Как ты мне помог узнать это».

Спокойной ночи, дорогая. Или уже доброе утро?



Глупость какая-то. Беспомощность, детский лепет. Что он, вымаливает ее любовь, что ли? Зачем вообще написал это? Только дураки пытаются объяснить все до последней запятой. Что это меняет? Да, он многое понимает. И она тоже понимает, что он понимает. Между ними нет недоговоренностей. На самом деле все у них очень хорошо. Так хорошо, как вообще может быть в их ситуации. И они оба знают об этом.

Герман, не глядя, потянулся рукой к чашке кофе. Что-то больно укололо его в ладонь. Отпустил чашку, отдернул руку. Из места укуса торчало жало. Вытащил жало, выдавил сукровицу. Теперь разнесет руку, пару дней будет болеть. Это не оса – пчела, жаль, пчелка теперь погибнет. Примета; судьба ужалила его, впрыснула немного яду. Но это неопасно и, конечно же, не смертельно.

Раздался телефонный звонок – она! Герман схватил мобильник, выскочил на площадь у ресторана – не будет же он обсуждать при всех свои личные проблемы.

Голос у Аны был напряженный, она явно спешила.

– Я прочла. Спасибо за письмо. Все хорошо, Герман. Не понимаю, зачем ты всякое такое напридумывал. Честно говоря, не все поняла. Но ты во многом неправ. Не бери в голову. Если хочешь, можем поговорить завтра. И я отвечу на все твои вопросы, – сказала она строго. – Или спишемся. Когда приеду. Мне в дороге больше десяти часов. Кстати, большое спасибо, что договорился с агентом о спальном месте в самолете. Ты обо мне всегда заботишься. Все в порядке, дорогой. Мы вместе. И почему ты решил, что мы больше не увидимся? Я осмотрюсь... И приезжай ко мне, буду очень рада. Пиши, звони... Обнимаю, целую, пожелай мне легкой дороги. «Встаньте с колен и не пачкайте наши брюки!» – добавила она со смехом.

Герман по обыкновению наговорил Ане нежных глупостей, пожелал хорошо добраться. Этот разговор ничего ему не объяснил, но успокоил. Вряд ли они увидятся, вряд ли он навестит Ану в ее новом мире. Но ему почему-то стало спокойно. «Встаньте с колен и не пачкайте наши брюки». Их старая шутка. Вечером он возвращался в Петербург. Перед отлетом отправил письмо.

Ты летишь, наверное, над океаном или над новым континентом,
Из Старого Света в Новый, из прошлого в будущее, из известного в неизвестное.
Когда ступишь в новый мир, прочтешь это письмо
Вспомнишь, что в прошлом остался человек, который думает о тебе,
Поймешь, что ты все время была не одна,
Рядом летел я, согревал дыханием твои прекрасные руки,
Наполнял теплым воздухом крылья.

На следующий день послал еще одно.

Теперь я знаю, почему так мало сказал тебе нежных слов.
Потому что ты улетаешь быстрее, чем я их произношу.
Когда-нибудь ты прервешь ненадолго свой полет,
И мои слова, все до единого, догонят тебя.
Вопрос только, дождусь ли я этого времени.

Жизнь продолжалась. Она была в Майами, он – в Петербурге. Почти ничего не изменилось. Как и раньше, они часто созванивались, переписывались. Он знал многое из того, что происходило с ней в Майами. Многое, но не все. Она отвечала все реже и реже. Он тоже стал писать и звонить реже. Ее паровозик видно покатил куда-то по новым рельсам. Куда покатил? Кто попутчики? Достойные ли подобрались попутчики в ее вагоне? Может, это и к лучшему. Возможно, она нащупала свою дорогу. Дай Бог! Их переписка и разговоры по телефону носили все более формальный характер. О здоровье, о погоде... «С учебой все в порядке, не беспокойся, я способная». Все реже и реже... А однажды ее телефон не ответил. «The phone number is switched off or out of the coverage... please call back later». На следующий день – тот же ответ. Через неделю, через месяц... Электронные письма на ее адрес проваливались в черную пустоту. Никто из знакомых не знал, что с Аной и где она. Разыскать ее мать? Если бы Ана хотела связаться, сама бы позвонила, сообщила номер телефона или ответила по «мылу». «Надеюсь, у нее все в порядке, – думал Герман. – Жизнь берет свое. Все сущее разумно. Со мной осталась моя любовь. Мои лучшие воспоминания. Насколько я понимаю, ей со мной тоже было хорошо».

Прошел год. Герман много работал. Выпустил за год три книги. Не то, что написал три книги. Выпустил то, что было написано раньше. Вспоминал о том периоде, когда был с Аной. Всему свое время. «Время разбрасывать камни и время собирать камни...» Продолжал работать над романом о Викторин Мёран. Ему казалось, что в судьбе и характере натурщицы Эдуарда Мане он нашел много общего с судьбой и характером его американской беглянки. Ана была еще в его жизни. Как воспоминание о блестящем взлете его души. Это было с ним, это случилось именно с ним. Как бы ему хотелось хоть на минуточку заглянуть в ее жизнь! Пустые мечты, размягченная маниловщина. Образ Аны тускнел, удалялся и размывался. Но он ведь не один. С ним Лера. Пару раз в году они вместе ездили в Германию, навещали Андрея. Он вырос, возмужал, встал на ноги. Постоянной девушки у него пока не было, но нашел неплохую работу. А это много значит. Похоже, его там ценили. И Герман чувствовал гордость: как-никак Андрей – их сын, в том числе – и его сын, они с Лерой немало сделали, чтобы он вырос именно таким. Ему казалось, что наступила разумная, спокойная жизнь. «На свете счастья нет, но есть покой и воля». «Прошла любовь, явилась муза и прояснила темный ум». «Приветствую тебя, пустынный уголок, приют спокойствия, трудов и вдохновенья, где льется дней моих невидимый поток на лоне счастья и забвенья». «Я променял порочный двор Цирцей, роскошные пиры, забавы, заблужденья...» Цирцей – вот уж действительно, порочный двор Цирцей!

Герману казалось, что закончился период его поисков и бурных метаний. Что его жизнь сложилась, устоялась и, как сказал Александр Сергеевич, «блажен, кто смолоду был молод, блажен кто вовремя созрел, кто постепенно жизни холод с летами вытерпеть умел». Но, похоже, все только начиналось. Это были совсем умеренные холода, можно сказать, заморозки. Он тогда не знал еще настоящих морозов.



Теперь об этом не хотелось вспоминать. Герман сладко потянулся в удобном, реконфигурируемом в спальное место кресле трансатлантического лайнера. Летел тем же рейсом, что и Ана когда-то. Летел из Москвы, повторял ее путь. Сам не ожидал, что так получится. Обстоятельства в лице Миши Векшина подтолкнули его посетить столицу за сутки до вылета, к тому же и полёт в этом случае получался без пересадок.

Лететь предстояло почти тринадцать часов. Самый долгий перелёт в его жизни. Возможно, и самый важный. Хотя нет. Жена для него важнее. Лера в Германии. Он ездит к ней, но на самом деле он совсем одинок. В отношениях с Аной давно уже поставлена точка. Сам же и поставил. А что сейчас – пытается превратить точку в многоточие?

Об этом можно подумать и позже – во время полёта. На оранжевых аэрофлотовских креслах – синие подушки с символикой будущей Олимпиады Сочи-2014 и упоминанием того, что «Аэрофлот» – general partner этого мероприятия. Почему-то вспомнился Высоцкий: «Считайте меня полным идиотом, но я б и там летал Аэрофлотом!» Впрочем, самолёт хороший – Airbus A330. Сиденья расположены по схеме 2-4-2 места. При регистрации Герман попросил место у окна, чтобы был только один сосед, надеясь, что тот окажется не слишком разговорчивым. Повезло – соседом оказался немец средних лет, который сразу открыл ноутбук и уткнулся в экран, изучая какие-то таблицы с цифрами. Вероятно, приходы, расходы. Очень по-немецки, ни минуты не должно быть потеряно для бизнеса. Наверное, правду говорят, на рейсах из Москвы в США иностранцев, летящих через Россию, едва ли не больше, чем россиян: фразы на чужих языках раздавались в разных концах салона.

Во время взлёта Герман услышал позади детский плач и тоненький возглас: «Мама, ушкам больно», женский голос ответил:

– Потерпи, Анечка! Сейчас немного ушки заложило, наберём высоту, и всё пройдет.

Не Асенька. Не Настенька. Анечка – надо же, почти Ана. Герман обернулся. Места позади него занимали женщина лет тридцати – обычная йеху – и двух-трёхлетняя девочка. Он заметил что-то особенное в лице ребенка – какое-то своенравие, выражение лица, не совсем похожее на то, что бывает у просто избалованных детей. Возможно, вырастет очаровательной «шкуркой», не исключено, что и ундиной.

Мать девочки, заметив пристальный взгляд Германа, сказала:

– Вы не волнуйтесь. Она совсем не плакса. Летит в первый раз, все дело в этом. Сейчас успокоится и больше уже не будет вас беспокоить.

– Да не переживайте, мне просто стало интересно, что за симпатичная малышка капризничает позади меня, – Герман улыбнулся и подмигнул девочке, которая, правда, заплакала еще громче, видя, что её крики привлекают чье-то внимание. Герман отвернулся, стараясь поудобнее устроиться в кресле. В голове пронеслось: «Зачем надо было говорить эти пошлые фразы? У меня не было маленьких детей. Мог быть ребенок от первой ундины. Сам же и не решился. Сам, между прочим. Наверное, ребёнок мог быть и у нас с Лерой… Был бы, если б хотел по-настоящему. Но мне это всё-таки было не нужно… А с Аной? Признайся себе, хотел бы, чтобы она родила тебе ребёнка? Жестокий вопрос. Что на него ответить? Может быть. Но теперь уж – как получилось, так получилось».

Самолёт набрал высоту. Плач позади утих. Стюардессы начали разносить соки и минералку. Заглянул в меню. Еда в полёте помогает убить время и меньше погружаться в собственные мысли. В западных авиакомпаниях во время долгих перелётов обычно кормят три раза, здесь – два. На первое обслуживание можно выбрать курицу с жульеном из сладкого перца или тушёную баранину, во второй раз – тушеную говядину с булгуром или курицу Буна с гречкой и брокколи. А сейчас можно вина попросить. Герману не хотелось спиртного. Но Ана, лети она с ним, точно не отказалась бы.

Она знает толк в винах, любит коктейли… Вспомнил о чёрном сомелье. «Сгинь, сатана! – Герману удалось отогнать от себя неприятные подозрения, вызванные рассказом Алика Цукермана, – Мелихов ведь ничего такого не подтвердил». Но ещё сильнее нахлынули мысли о самой Ане.

Разыщет ли он ее, захочет ли Ана встретиться с ним? Вообще, как у нее все сложилось? Он будет только рад, если окажется, что она в порядке. А если не очень, если так себе, so so? Зачем он вообще летит? В одну и ту же реку...

Спать не хотелось. Может, поискать фильм в видеотерминале? Герман достал ноутбук, начал печатать. Он писал эту книгу с большим увлечением. Ему нравилась главная героиня Викторин Мёран. В том числе – двойственностью. Своей независимостью, смелостью, своеобразным миксом открытости, искренности с известной долей цинизма и беспринципности она напоминала ему Ану. И то же очарование неотразимой женственности, через которую временами просвечивали признаки ранимости нежной души. Как такое может совмещаться в одном человеке? Когда племя людей повзрослеет, мы поймем, возможно, что homo sapiens – это сингулярность, точка разрыва, в которой плюс бесконечность превращается в минус бесконечность. Вблизи этой точки происходит удивительное сближение несовместимого. Любовь превращается в ненависть, правда – в ложь, милосердие и гуманизм – в жестокость, видимое спокойствие оказывается вспыльчивостью, вера – безверием, нежность – грубостью, то или иное свойство характера человека внезапно превращается в свою противоположность. И поэтому, наверное, мы никогда не узнаем до конца, что такое человек.

Викторин не позволяла себе полюбить кого-то. Не допускала мысли о том, что может влюбиться в Мане. Это разрушило бы ее представление о мире и о своем месте в нем. Ни в коем случае. Она должна оставаться твердой и непреклонной. И тогда у нее все получится. Уже получается. Простая девушка из провинции достигла вершин социальной лестницы. Нельзя же рисковать всем этим ради сантиментов, ради так называемых чувств. Нет и не может быть никаких чувств, любовь – сладкая сказка для дураков. Есть луидоры и франки... В них заключена вся энергия грешного мира, где все покупается и продается. Всё – в том числе, нежность, дружба, любовь, объятия, близость, мечты и звезды на небе. Ей не хотелось признаваться даже самой себе, что Эдуард для нее больше, чем художник и работодатель. Безотчетный страх. Страх повторения прошлых ошибок, страх подняться до самых недостижимых звезд, а потом рухнуть на землю... Нет, только не это. Не существует никакой любви и никогда не было.

Возможно, и Ана не допускала, чтобы в ней проснулась любовь? Боялась разочарования, боялась падения с небесных вершин. Наверное, это было у нее не выражением силы – только лишь слабостью и формой самозащиты. Глухая оборона. Маска недоступной величавой красавицы. Которая может допустить к себе. Если захочет. А может и не допустить... Всегда знал об этой ее слабости. Почему он забыл об этом? Неужели он так ошибался в ней?

Герман постепенно погружался в сон. Он ведет автомобиль. Крутая тачка делает поворот, а за ним дорога резко падает вниз. Из-за капота ничего не видно, не видно, что там еще один поворот и тоже вниз. Вот это да, вот это ощущение скорости. Он останавливается на маленьком пятачке, зажатом между крутыми горными вершинами. Что это за место, кажется – что-то знакомое...

Ущелье Нараямы, где он оставил своих родителей. Платформу и отца с матерью. После этого они часто приходили к нему во сне. Расспрашивали, давали советы. Он тоже спрашивал их, как там, на той стороне завесы. Но они никогда не отвечали. Если настаивал, они расплывались и исчезали. А когда у него были проблемы, снова приходили. Как я мог говорить с ними? – удивлялся он утром, проснувшись, их ведь нет уже. Они есть, конечно. Но вопрос только, где они сейчас живут – там за завесой, в ином мире, или в укромных уголках его сознания? И где он сам будет жить, когда его не станет? В том же мире, где сейчас его матушка с отцом, или только лишь в памяти тех, кто его любил? А что станет с его любовью? Неужели она так и растворится, безвозвратно исчезнет? Что происходит с любовью миллионов и миллиардов других людей? Не может вот так вот запросто пропасть этот животворный могучий поток, ежесекундно порождающий и возобновляющий жизнь.

Возн-обл-ловляющий... Что-то все путается у него в голове. Да, это та самая площадка. Он узнал ее. Тогда на ней было много разных платформ и человеческих останков. Вот здесь, у этого камня, стояла его платформа. Вернее, платформа его отца и матери. Сейчас ничего такого не видно. Все чисто. Только нежная зеленая травка. Зачем-то он приехал сюда. Его, наверное, здесь ждут. А вот и она. Ана. Идет к нему, сияя незабываемой чеширской улыбкой. Идет своей легкой, дерзкой походкой.

– Я ждала тебя, Герман, знала, всегда знала, что ты меня найдешь. Иди ко мне, родной. Ты робеешь, ты совсем забыл меня. И я тоже. Разденься, Герман, я хочу снова привыкнуть к тебе. Хочешь обнять меня? Ничего у тебя не получится. Бедный, бедный Герман. Ты опоздал. Я уже совсем не та Анастейша, которую ты любил. Ее уже нет. Нет твоей Настеньки. Я лишь ее образ, астральное тело, мираж, можно сказать – голограмма, это все, что от меня осталось.

Ана достала из-за спины сверток со спеленатым младенцем, стала качать. Из одеяла выглядывало личико крохотной, словно игрушечной девочки – нос пуговкой, губы оттопыренные, волосы на голове рыжие, торчат в разные стороны, словно на сапожной щетке.

– Скажи мне, Герман, зачем ты обидел свою Фенечку? Она ведь ничего у тебя не просила – только немного чернил и соленых гвоздиков. Тебе было жалко для меня соленых гвоздиков?

«Тихо ввел он на рассвете девушку в свой дом –
Ту, что девушкой вовеки не была потом.
Позор и грех! У них у всех нет ни на грош стыда:
Свое возьмут, потом уйдут, а девушкам беда».

Фенечка внезапно исчезла. Ана тихо и проникновенно запела:

«Белые розы, белые розы, дерево в цвету,
И лицо поднять от слез мне невмоготу».

Герман сел за фортепиано и начал наигрывать одним пальцем мелодию группы «Ласковый май». Ана продолжила свое жалостливое пение.

«Люди украсят вами свой праздник лишь на несколько дней
И оставляют вас умирать на белом холодном окне».

У фортепиано стоял седовласый мужчина, он помогал неопытному исполнителю, показывал пальцем следующую ноту. Герман понял, что это профессор. Песня заканчивалась словами: «Бел твой саван, друг мой милый. Сколько белых роз в эту раннюю могилу
ливень слез унес». Профессор повернулся к Герману и одобрительно потрепал по плечу. Тот ответил:

– Спасибо, профессор, но, наверное, это все-таки не «Ласковый май», а песенка Офелии.

– Не всегда требуется, молодой человек, пытаться разобраться во всем до последней запятой. И не следует умалять свои достоинства. Скажу вам откровенно, вы – очень перспективный исполнитель. Вас ждет большое будущее.

Ана захлопала в ладоши, и Герман попытался обнять ее за плечи. Но его руки прошли сквозь нее и ощутили лишь пустоту.

«И Ана, и Фенечка, и профессор – обитатели Лимба, – подумал Герман. – Это еще не чистилище и не ад. Погибшие души, которым точно закрыта дорога в рай. У Данте провожатым был его любимый Вергилий, «мантуанский лебедь». У меня свой провожатый – Жар-птица Ана. А где же ее двойник из девятнадцатого века, Викторин, муза парижского мэтра от живописи? Может, она уже проследовала к месту назначения? Могла бы и задержаться ради моей нежной подружки. Надо бы поменять профессора на мадемуазель Мёран.

Вообще-то мы в России не признаем чистилище, отделяющее материю от духа. Для нас они слиты в березовой роще на просвет утреннему солнышку, как сказал мой друг Добров-Шмелев. Одно от другого неотделимо. Все духовно, и везде дышит Дух Святой».

Кто-то коснулся руки Германа – Викторин Мёран собственной персоной. «Мадемуазель Мёран – вы неотразимы!» Она действительно была неотразима. Интересно, почему он почувствовал ее прикосновение? Если Викторин столь ощутимо реальна, значит, это не Лимб. Но почему одна еще материальна, а другая – уже нет? Должно быть все наоборот. Викторин давно уже покинула эту планету печали, а Жар-птица живет в Майами, и Герман скоро с ней встретится. Неожиданно Ана сказала:

– Я хочу быть с тобой, чтобы ты любил меня и чтобы чувствовал это на самом деле. Помнишь, как ты был с филиппинкой Ренатой, а любил при этом меня? Неважно, с кем ты будешь, важно, что любить при этом ты будешь меня. Ты хотел бы меня любить? Ну, тогда договорись с Викторин, она добрая девушка.

Мёран откровенно посмотрела в глаза Герману, решительно взяла его под руку, и тот мгновенно почувствовал необъяснимую магию этого прикосновения. Он вытащил кошелек и показал пачку денег.

– Послушайте, мой дорогой, простите, не знаю вашего имени, но разве это деньги? Просто красные бумажки. Вы очень милы, и я рада буду помочь вам и вашей подружке, но меня интересуют только луидоры и франки.

– Это деньги, это прекрасные деньги будущего. Вы просто не понимаете – это конгруэнтки. Они имеют неизменное финансовое наполнение и принимают вид, удобный для пользователя. Для меня – это рубли, вы не знаете о таких деньгах. Но это неважно. Викторин, дорогая, смотрите внимательней, для вас – это обычные франки, самые настоящие франки. Ну что, устраивает?

– Ее устраивает, она уже почти готова. Сейчас я совмещу наши плечи и лицо. Ты видишь лицо и грудь твоей Аны. Тебе ведь нравится моя грудь? И губы. Целуй меня, целуй. Обнимай мои плечи. Не думай о Викторин, она нам только помогает. Ты хотел быть со мной? Сейчас ты со мной. Ты должен, наконец, понять, что значит быть со мной. Неважно, что с нами еще эта девушка из далекого буржуазного Парижа. Конечно, далекого, – позапрошлого века. Но это совсем не важно. Тебе ведь кажется, будто ты со мной. Почему кажется? Обнимаешь именно мои плечи, целуешь мои губы. Я тоже чувствую, сегодня ты мой.

Давай же, Герман, мы с мадемуазель Мёран ждем тебя. Викторин – это видение, мираж, нет никакой Викторин, есть лишь я, твоя Ана. Ты же хотел сегодня быть со мной. Ну же, тореро, поднимайся на любовь, поднимайся на любовь!

«Что это? Какой-то «бегущий по лезвию»... Мечтают ли андроиды об электроовцах?», – было последней мыслью Германа, прежде чем он провалился в глубокий сон.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 34 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →