krugo_svetov (krugo_svetov) wrote,
krugo_svetov
krugo_svetov

Categories:

Вечный эскорт - 27

Вечный эскорт - 27

27

Через полтора месяца у Германа была американская виза, и, повторяя путь Мелихова, он летел в Америку. Нет, он не повторял в точности путь Мелихова. Тот летел через Нью-Йорк, а Герман – напрямую в Майами. Времени было предостаточно. Вспоминал Леру, Ану, всю свою путанную, петляющую, ему самому непонятную цепочку увлечений, романов, больших и маленьких личных переживаний, благородных порывов и тихих, ежедневных предательств. Летит за тридевять земель ради того, чтобы увидеть Ану – значит, до сих пор любит, не находит себе места без нее. И Леру любит. Ну, никак не меньше, чем Ану. По-другому – но никак не меньше.

Лера все-таки остается и всегда будет его судьбой, женщиной number one! Векторы этих любовей ортогональны, Ана и Лера такие разные, обе уживаются в его сердце и, может показаться, совсем не мешают друг другу. Пять лет он любит двух женщин, мечется от одной к другой и ничего не может с этим поделать. Вот с какой стати он рванул в Америку? Почему он думает, будто его ждут с распростертыми объятиями? А если и с распростертыми... Что ему с ними делать? Вначале утонет, потом снова поймет, что дом его не плавать должен в пучинах морских, гоняясь за взбалмошной русалкой, а на берегу стоять, как и положено дому. Нет, опять он в пучину морскую... Так и будет метаться, как нечто неуважаемое в проруби. Лучше уж его бы там не ждали. Если рассуждать с холодной головой, он, конечно, хотел бы, чтобы Ана, наконец, устроила свою судьбу. Хотя бы личную жизнь. «Она этого достойна». Фу ты, черт, проклятый мем, – все в этом мире стандартизовано, все уже говорилось, что ни скажешь, что ни подумаешь – все штамп! – но она действительно этого достойна, как еще по-другому скажешь? Может, у нее там что-нибудь толковое и образовалось. Было бы неплохо... На самом деле ему тоже было бы спокойней.



Всю жизнь в его душе проедал проходы и тоннели, оставляя ядовитый привкус горечи и гнили, червь пагубной страсти к ундинам, речным, морским и прочим нимфам, душа которых оставалась наполовину человеческой, наполовину звериной. Это ожидание Аганиппы постоянно не давало ему войти в обычное человеческое пространство, затемняло сознание, держало в сумеречных сенях у входа в мир нормальных людей.

Как случилось, что это перманентное легкое помешательство не помешало ему все-таки разглядеть и увидеть Леру? Почему он не поставил на ней привычное клеймо? Ну, не йеху, конечно. А, например, клеймо ботаны? Вполне подходит: научный работник, кандидат наук, да еще и биолог – чем не ботана? Ботаны, правда, малосимпатичные, как правило, а о Лере никак такого не скажешь.

Познакомились на новогодней вечеринке, много танцевали, обнимались. Лера – живая, доверчивая, чувственная... Длинные ресницы, очень красивые глаза и волосы. Тонкая талия. Вполне можно было бы посчитать ее и «шкуркой». В общем, она ему понравилась. И он ей, судя по всему. Но ведь не ундина. Слишком одушевленная, очеловеченная что ли. Да и рост до ундины – ну никак не дотягивал. Было предчувствие стремительного развития романа... Сколько таких встреч уже случилось в его жизни! Но не было ощущения, что это может оказаться всерьез и надолго. Наверное, так бы все и произошло – мило, живенько, но невсерьез и ненадолго.

Договорились поехать за город к ее друзьям на лыжную прогулку. В те годы было принято большой компанией выезжать в лес на обычных лыжах. Герман больше любил горные – предложили на обычных, почему нет? Интересно, зачем ей эти лыжи? Неэлегантно как-то, да и не женственно, пожалуй.

– Хорошо. Если хочешь, поедем на беговых.

Герман прилично катался и на обычных лыжах. После прогулки – традиционное застолье. Не без излишеств. Герман с Лерой не спешили, хозяева оставили Лере ключи от дома, чтобы гости могли задержаться.

К вечеру все постепенно разъехались, дом остался в их полном распоряжении. Герман осмотрелся – они оказались в довольно странной постройке: небольшой сруб, комнаты с маленькими окнами и низкими потолками, все какое-то темное, прижатое к земле. В систему отопления хозяева залили тосол – картину убогого интерьера дополняли неприятные жирные потеки антифриза на стенах.

Настроение было прескверное. Чужой, несимпатичный, грязноватый дом. Спальник вместо постели. Де жа вю. Похоже на воспоминания о будущем – видимо, не самые лучшие.. Казалось бы, все удачно складывалось, они, наконец, вдвоем. Лера, – такая зажигательная – она ведь понравилась ему при первой встрече, даже очень понравилась. Но почему-то, возможные продолжения его не вдохновляли. Что-то смущало. Как-то все уж слишком запрограммировано получилось. Им предстояло раздеться и произвести необходимые в таких случаях ритуалы. Лера его не разочаровала – красивая грудь, прекрасные плечи, светящаяся в темноте светлая кожа; ее поцелуи и объятия тоже понравились. «Чудо, как хороша, – подумал он. – К чему эти сомнения, с каких пор ты стал таким тормозом? – вперед, Уленшпигель!» Но запущенная было программа внезапно сбилась – у Германа ничего не получилось. Впервые в жизни его аппарат, который казался ему безотказной машиной, дал осечку. Это произошло совершенно неожиданно. Ему хотелось быть с Лерой, но какая-то его часть имела на этот счет собственное мнение и наотрез отказывалась подчиняться.

Как такое могло случиться? Герману показалось, что его мир мгновенно рухнул. Мерзко, стыдно, тоскливо, хотелось сквозь землю провалиться. Что за сюрприз он подготовил молодой женщине!? Это было похоже на стихийное бедствие, на крушение железнодорожного экспресса в горах. Неужели так рано и бесславно закончился его короткий мужской век? Теперь уже ничего не будет. Ни надежд, ни любви. Только позор и стыд. И холодное одиночество. Вспоминая сейчас этот эпизод, Герман не смог сдержать улыбку, но тогда он был уверен, что его жизнь окончательно и безвозвратно превратилась в руины.

Они тихо оделись, собрались. Лера шепнула: «Не думай ни о чем, дорогой. Это такая ерунда, мы же вместе». Поехали в город. Долго бродили по улицам, прижавшись друг к другу. Говорили обо всем. О жизни, о путешествиях, о музыке, об общих друзьях. Герман рассказал о своей влюбленности в нимфу из сада Миллеса, Лера – о сыне Андрее и почему ей пришлось расстаться с его отцом. А еще говорили, почему нравятся друг другу.

Через несколько дней Герман оказался вечером у Леры дома, когда не было никого из ее родных. Все было чудесно – так хорошо, будто они давно знали друг друга и много лет жили вместе – в радости и любви. Тогда-то, наверное, Герман и сказал себе: «Это моя женщина. Я нашел ту, которую искал». Края раскола в его душе сошлись. И он забыл свои навязчивые фантазии – о нимфах, русалках и прочей нечисти получеловеческой, полузвериной породы. Герман нашел и женщину, и человека – извините автора за сексизм, не знаю, как это сказать по-другому. Любящую подругу, одним словом. А ведь мог бы пройти мимо. Не то, что совсем мимо. Было бы новое приключение, ощущение любовного трепета, цветы, были бы его обычные циничные шутки о «криках Дунгласа» или «фрикциях Фербенкса» в самый разгар горячего соития – шутки, которые он почему-то считал очень остроумными. А потом... Новый, столь традиционный ритуальный побег, новый аллюр в поисках свежих и необычных впечатлений...

Кто-то остановил Германа. В самый критический и волнующий момент их первого сближения на него дохнуло загробным холодом, что-то оглушило его, испугало, встряхнуло до основания, до слез, до истерики. Ему показалось, что он уже стоял у края могилы, чувствовал мертвую, космическую вечность, которой неизбежно завершается короткая ниточка горячего пульса жизни каждого человека. Ему будто сказали: «Очнись! Тебе туда еще рано. Ра-но! Сделай шаг назад. Тебе дано счастье жить и любить. Вот и люби. Люби весь мир. И конкретно – эту живую, горячую, искреннюю, умную земную женщину. Она открыта тебе. Прими ее как дар судьбы. Возьми и люби. Не только обладай, но и люби».

Наверное, этот неприятный эпизод, этот неожиданный сюрприз провидения, который столь сильно потряс его, оказался на самом деле спасательным кругом. Удары избавляют от зажимов, от мучительных воспоминаний, удары позволяют освободиться. Только тот, кто смело идет вперед, кто готов к новым и новым испытаниям, может стать по-настоящему свободным человеком.

Из жизни Германа ушел морок русалок. Он перестал искать ундину в каждом женском силуэте и каждом лице, бесконечно искать, чтобы вновь и вновь разочаровываться во встречных женщинах, не найдя в них порочных русалочьих признаков. Его счастье с Лерой длилось пятнадцать лет. Целых пятнадцать лет.

А потом появилась Ана.

Дома все оставалось как обычно. Не очень, конечно, обычно. Лера болела. Время от времени случались обострения ее заболевания. Однажды, ей стало совсем плохо, и пришлось согласиться на госпитализацию. Герман ежедневно ездил в больницу, подолгу бывал с женой, привозил лекарства, еду, фрукты, всякое вкусненькое. Лера была совсем слаба, и врачи откровенно говорили, что не знают, как ее лечить. Анализы давали противоречивые результаты; приглашали специалистов из других клиник – никто не мог с уверенностью поставить диагноз. Похоже на то, похоже на это, а с другой стороны... Лера слабела, и Герману казалось, что он ее теряет.

После очередного посещения больницы он возвращался на машине домой. Почему домой? Разве это его дом, если там нет Леры? Холодное, совсем чужое помещение. Абстрактная недвижимость, ключи от которой волею случая оказались в его кармане. Руки и ноги вели машину, включали дворники, поворотники, тормозили перед светофорами, а слезы текли и текли – по щекам, губам, шее... «Господи, сделай так, чтобы она выздоровела. Передай мне хоть часть ее болезни. Я грешный, лживый, слабый человек. «Обутый в грязь земную»... Лукавый раб похоти. Это я должен быть наказан, это я должен мучиться и страдать, покарай меня, Боже. За что ты ее наказываешь?»

Родители Германа ушли уже в мир иной; он думал о том, что ближе Леры у него никого не осталось. Что, если будет необходимо пожертвовать ради нее жизнью, он, не задумываясь, сделает это.

Андрею тогда уже было больше двадцати. Он часто звонил. Жил в Германии, учился и работал. Называл Германа отцом – они любили друг друга. Любили... И сейчас любят. Но Леру никто ему не заменит. Герман рассказывал Андрею, что мама в больнице, что он каждый день навещает ее, успокаивал: «Плановое лечение. Врачи хорошие, делают маме различные процедуры, это необходимо, чтобы поставить ее на ноги. Не волнуйся, все будет хорошо». Говорил это Андрею, а сам не был до конца уверен...

Тем временем Лера действительно пошла на поправку и вскоре вернулась домой. Вернулась домой – не значит, выздоровела. Они оба боролись с ее недугом, ездили на консультации к профессорам – в Петербурге, Москве, Германии. Картина была смазанная, никто не мог объяснить ее заболевание. Обоим хотелось верить: эта напасть когда-нибудь пройдет, Лера сумеет выкарабкаться, наступит момент, и они вернутся к полноценной жизни. В недолгие дни улучшения ее состояния устраивали праздник, зажигали свечи и радовались, словно дети. Бродили по прекрасным паркам Пушкина и Павловска, бегали по театрам, на выставки.

Когда Герман был с Лерой, ему казалось: это и есть его главная жизнь, ему никто другой и ничего другого не надо.

При этом Ана виделась ему в эдаком сатирическом, чуть ли не карикатурном свете. Герман понимал, что она живет атрибутами внешнего блеска. Ее манят шикарные гостиницы, рестораны, курорты, дорогие вина, одежда из лучших бутиков. Иностранная речь. И эта приклеенная обязательная улыбка. Марихуана, – изредка, но почему нет? – рок-музыканты, друзья-педики... Да, белых многопалубных яхт в ее жизни уже, видимо, нет. Может, и были. Но теперь нет. Олигархи тоже все поотплывали в туманную даль. Остались какие-то рядовые круизные рестораторы и сомелье сетевых фирменных отелей. Пока, наверное, и это неплохо. Она, конечно, до сих пор очень хороша – необыкновенная, особенная, не такая, как все.

Судя по фотографиям из «Контура», Ана и сейчас в отличной форме. Но пик востребованности в качестве девушки эскорта она, видимо, прошла. Почему эскорта? Сама-то она позиционирует себя, как молодую леди, которую надо приглашать в рестораны, угощать, вывозить на курорты и одевать... Черт побери, а ведь в чем-то она действительно права. Что за удовольствие провести время с такой женщиной! В обстановке комфорта и пятизвездочного сервиса. Да и поговорить с ней интересно... Современная, образованная, смелая. А с другой стороны, кто, собственно, она такая? Девушка эскорта, вот и все. Он, Герман, не в состоянии обеспечить ей именно такую жизнь, какую ей хотелось бы. Да, откровенно говоря, и не видит в этом своего предназначения. Даже если бы смог...

Вздорная, капризная, своенравная, Ана часто повторяла, что ее в детстве недолюбили. Что хотела бы жить только для себя. Ему было понятно, почему она не сумела решить свои жизненные задачи так, как она их понимала. Хотела, чтобы ее любили, баловали, чтобы предоставляли роскошь, драгоценности, разнообразные блага самого высокого качества и прочую мишуру, преподносили все «на блюдечке с голубой каемочкой». К своим тридцати с лишним годам, когда они познакомились, Ана, по идее, должна была бы уже решить все свои проблемы и стать настоящей it-girl или медиа-дивой, в зависимости от того, чего бы ей на самом деле больше хотелось. Получается, что ее недолюбили не только в детстве, но и в молодые и даже – в довольно зрелые годы.

Не получила достаточно любви... Формулировка-то какая. Чтобы ее любили, надо самой любить. А она, кого она любила, кроме себя? Завернутая в кокон своей эксклюзивно прекрасной, эгоцентрической модели, замкнутая на саму себя. «Мне надо то, мне надо это... Да, я такая. Не на помойке найдена. Не надо трогать меня, это мое тело. Я так благодарна Господу за то, что он дал мне такое тело».

Иногда она вела себя иначе и тогда говорила что-то совсем другое. Да нет, все остальное – лишь умелая имитация. Например: «Как дела, Герман, дома?» Ана умела задавать эти вопросы – так извернуться, чтобы не произнести имя «Лера» и не сказать слово «жена». Всем своим видом она говорила: «Смотрите все – вот я какая. Умею сопереживать больному человеку. Уж я-то как никто знаю, что значит болеть и страдать». Герман по наивности принимался рассказывать, что происходит с Лерой. Ана резко обрывала его на полуслове:

– Хватит, хватит, это уже слишком. Не нужны мне подробности, зачем ты рассказываешь о своей личной жизни? Не хочу чувствовать себя второй. И никогда не смирюсь с этим. Ты думаешь, мне нечего рассказать? Я же не говорю об этом.

Имитация... Чтобы тебя любили, надо для начала самой научиться любить. Нет, это, пожалуй, не только имитация. Скорее – попытка манипулировать. Об этом нетрудно было догадаться. Герман никогда особенно и не заблуждался на ее счет.

За три года знакомства с Аной Герману удалось несколько раз вырваться из своих будней и улететь в южные края. На берег лазурного моря. Чтобы встретиться с ней. Не всегда это были теплые встречи. Хотя Ана, вроде, ждала, хотела увидеть его. Бывали и такие встречи, когда она обливала его холодом, отталкивала ледяной отчужденностью. Герман так и не смог разобраться, в чем тут дело. Какие-то поводы обозначались – не дозвонился ей в Дубаи на Новый Год, пошутил с официанткой, рассказывал о своих поездках и сказал, что был с женой... Или еще с кем-то, когда еще не был женат. Длительная, подчеркнутая отстраненность, ожесточенное противодействие его попыткам прояснить ситуацию были несоразмерны этим мелким и часто – надуманным обидам. Может, действительно она переживала непривычную роль второй? Возможно, все гораздо проще... Герман ведь не знает ее жизни. Может, в этот момент рядом с ней был какой-нибудь итальянец... Или Лёня Мелихов – тоже нашла себе дружка. Вот и выставляла барьер – зачем затрудняться какими-то объяснениями?

Тогда-то и появлялись эти ее замечательные, ограненные до блеска формулировки:

«Обиделся как мальчик третьего класса, что с ним спать не хотят»

«Не спрашивай меня, почему так – спроси лучше самого себя, почему?»

« “Объясни, объясни” – я тебе много раз объясняла, все равно не поймешь»

«Не говори со мной как с подчиненной. Нет, ты грубо разговариваешь. Ты сам разве не чувствуешь, что так нельзя говорить с девушкой?»

Герман не спорил. В таких случаях ему просто хотелось встать и уйти. Уехать. Пусть остается наедине со своей фанаберией. Но почему-то он ни разу так не поступил. Может, не хотел ее терять. Да и не нравились ему эффектные театральные поступки. Дешевый трюк, признак дурновкусия. Он думал тогда о том, что не следовало бы ему быть с Аной. Ничего в этом нет хорошего. Временами, даже унизительно. «Поговорим позже. Приеду в Москву, без спешки поговорим и расстанемся по-доброму». Столько было хорошего – надо, конечно, разойтись по-людски и остаться друзьями. Герман всегда старался мирно расходиться со своими увлечениями. Правильно ли он поступит, если расстанется с ней? Ведь это Ана, сама Ана. И все равно, – похоже, придется положить конец их далеко не прозрачным отношениям.

Миновало несколько дней. Они бродили по городу, заскакивали в демократичные рестораны, магазины. Он покупал ей симпатичные тряпочки, обувь – Ана это любила. Она вновь улыбалась, щебетала... И Герман откладывал на потом решение вопроса. Проходило какое-то время, он специально приезжал в Москву – для последней, так сказать, встречи. Как просто сказать: последняя встреча. Сказать просто. Но они же останутся друзьями, утешал себя Герман. Так было не раз. Приезжал с твердыми намерениями и вновь подпадал под власть ее обаяния и женственности. К чему эти глупые мысли? Им так хорошо вместе. Но почему она так вела себя во время поездки, во всяком случае – вначале? Почему держалась как чужая? Значит, у нее кто-то был? Может, и сейчас есть?

Что бы Герман ни думал, какие бы тайные мысли и подозрения ни беспокоили его, он не мог отказать Ане в умении превращать их встречи в праздник. Как он любил обнимать ее нежные ноги, прижиматься к ним щекой. В этот момент он забывал обо всем. Ему казалось, что здесь, у ее ног, он находил, наконец, свое пристанище. Вот так сидеть без конца, не замечая течения времени. Пристанище. Земное воплощение юношеской мечты, конец пути. Весь мир воплощался для него в тепле и нежности этих любимых ног. А потом приходила ночь, объятия, поцелуи, жаркий любовный полет, и Герман забывал о своих сомнениях и обидах. Все в его душе переворачивалось. И недавние мысли и намерения казались наивными, смешными и беспомощными.

Вокзал, объятия перед расставанием, звонки, звонки, всю дорогу звонки. «Сапсан» идет четыре часа. Ана несколько раз звонила, ей не хотелось отпускать Германа.

– Мы – близкие люди, мы – близкие люди, – ритуально повторяла она. Повторяла как заклинания. Чтобы он поверил или чтобы поверить самой?

Проклятый паллиатив. Специально придуман, чтобы не отвечать на слова Германа: «Я люблю тебя, Ана. Всегда любил, всю жизнь ждал именно тебя».

«Мы – близкие люди» – довольно циничный ответ. Все-таки манипуляции. Но он принимал это. Можно любить, оказывается, и тогда, когда тебя не любят. Или любят, но не так сильно. Получается, что в их паре он любил сильнее. А, может, она боится отпустить себя, чтобы потом, когда они разойдутся, не страдать?

Герман задавался иногда вопросом – что бы он сделал, если бы остался один, если бы у него не было Леры? Захотел бы он, чтобы его отношения с Аной стали другими? Наверное, поехал бы с ней в круиз, в какое-нибудь интересное путешествие. Возможно, на несколько месяцев. Захотел бы он привести ее в свой дом? Захотел бы жить с ней? Терпеть рядом с собой, в собственной квартире, ее эгоизм, безудержное курево, а иногда – бесшабашное, отвратительное и постыдное пьянство?

Пару раз он останавливался в Москве у Аны, у нее дома. Удивительное дело: ни разу она не подумала о том, чтобы ему было удобно. Не предложила накормить – ни ужином, ни завтраком. Поручения были всегда. Сбегай в магазин, сходи в аптеку, принеси сигареты. Найди хорошую музыку, разве это музыка? Герман – живой, подвижный, ему это совсем нетрудно. Нетрудно самому взять что-то в холодильнике, разогреть чай. Ни разу у Аны даже мысли не возникло накрыть на стол, предложить гостю поесть. Гостю... Он ведь не просто гость. Скорее, нежный друг, бой-френд. Не так часто бывает у нее дома.

Воспоминание о первом посещении ее квартиры. Вроде, порядок, каждая вещь знает свое место. И в то же время – ощущение особого беспорядка, будто он оказался в жилище наркомана и кругом мелькают блеклые, выцветшие тени, светло-сиреневые тени каких-то потусторонних созданий. Странные спутники Аны, пришедшие из других – возможно, нелучших миров.

Потребитель, она типичный потребитель. Если бы даже возникла такая ситуация... Теоретически. Нет, Герман, наверное, не смог бы жить с этой девушкой. Праздник – да! Но жить, каждый день быть рядом, – это совсем другое дело. «Другой чайник с рыбой», как говорят англичане. Да и не женился бы он на женщине, которая его не любит.

– Ты кого-нибудь любила, Ана? Но ведь ты однажды сказала мне, что никого не любила.

– Неправда, неправда, ты не знаешь, что я пережила.

И опять рассказ о человеке, с которым у них возникло взаимное притяжение. И какие-то силы, которые помешали им встретиться. Злые силы, и она не смогла пробиться через их заслон. Герман отчетливо помнит тот рассказ. Тогда, в первый раз, она, видимо, точно описала ситуацию. Ничего не было – ни любви, ни переживаний. Наговорено, надумано. Заслон для самой себя, легенда, в которую, возможно, она уже и сама поверила.

И отношения с ним. Это все так. Ширма. Удобно, выгодно, бесконфликтно. Ни ревности, ни претензий, никаких требований. Цветы, подарки, поездки. Все, что за пределами этого, – молчание, тишина и глухая темнота.

Ночью вдруг чьи-то эсемески пикают на телефоне Аны. Отстукиваются ответы. Обычно она впадала в бешенство, если кто-то звонил в неурочное время – поздно вечером или слишком рано утром. А тут ночные эсемески. Герман мысленно возвращался к своему вопросу. В чем причина этих холодных, необъяснимо отчужденных встреч? Если Герман ей не нужен, почему не отправиться в теплые края с тем, кто нужен? Не особо берут, что ли? Или такие заявления: «Ты думаешь, мне не с кем поехать? Мне есть, с кем поехать!» Неуместная бравада и фальшь. А сплетни... расстались они с Лёней, не расстались. Все это было так давно, но Герману до сих пор неприятно вспоминать. Зачем он перемалывает ненужные мысли и старые переживания? Он ведь сам дал Ане свободу. Искренне считал, что она свободна в своих поступках. Ревновать – не в его правилах, ниже его достоинства. Подлые сомнения сами собой вползали в голову, отравляли мысли своими ядовитыми миазмами. Напоминали о необъяснимых нестыковках, о неприятных моментах... Унизительно даже думать об этом.

Тогда, еще до отъезда Аны, Герман чувствовал себя надежно запряженным в ее упряжку. Звонил по два-три раза в день. И, когда слышал ее голос, внутри него вновь что-то просыпалось. Что это? Тепло, нежность... Наверное, это и есть любовь. Хотелось жить, говорить этой женщине особенные слова, слова, которыми не бросаются, говорить, ничего не придумывая, – от сердца, от души. И чувствовать, как она тает от звуков его голоса. Отогревается, тает. И, прерывая Германа, шепчет в трубку: «Спасибо, Гера, спасибо, дорогой! Обнимаю тебя, целую. Много много раз целую. Крепко целую. Да-да, и обнимаю. Спасибо тебе, милый. Я тоже рада тебя слышать. Пусть у моего милого все будет хорошо». Могла и сама позвонить: «Скучаю по тебе, Герман. Приезжай скорей. Конечно, ты можешь у меня остановиться, – необязательно в гостинице – мы же близкие люди».



Со временем их отношения становились ровнее, Герман успокаивался. Появлялась некая иллюзия стабильности. Тем не менее, он часто возвращался к мысли о том, нужно ли ему и впредь поддерживать эту нелепую ситуацию. Ситуацию, которая оказывается двусмысленной не только для него, но и для Аны. Для всех троих. Идут годы – три года после их встречи канули в Лету, растаяли как дым – черт побери, опять этот штамп. Растворились, исчезли... Надо бы ей уже и о себе подумать. И жизнь устроить. Неплохо было бы и жить с любимым человеком. Нет его? Так ведь и не появится, если ничего не делать. Иметь семью. Детей ей не нужно, хочет жить для себя. Для себя – все равно, надо иметь ЛИЧНУЮ жизнь. Хорошо бы еще и обеспеченную. А не ждать, когда кто-то выведет тебя в ресторан или отправит на курорт.

Герман старался реже звонить, виделись они тоже теперь совсем редко. Вначале Ана недоумевала, предъявляла претензии:

– Что-то случилось, почему за весь день ты ни разу не позвонил? Ну и что же, что выходной? А вдруг мне плохо? Неужели тебя не волновало, что со мной? Вчера была такая слабость. А мне все без конца звонят и звонят, – Ана, то, Ана, се – по делам. Всем наплевать на мой выходной, Векшину – тоже. Разве я не могу иметь выходной? А тебе хоть бы что. Объясняй – не объясняй, ты все равно этого не понимаешь. У меня вчера не было сил подняться. И никого, кто бы поухаживал, принес еду, сделал кофе. Да и морально поддержать.

Потом она, видимо, что-то почувствовала и поняла.

Образ нимфы любви медленно размывался, Ана куда-то удалялась. Характер ее при этом становился почему-то все лучше и лучше. Так казалось. Тон разговоров был неизменно доброжелательным, а встречи в Москве становились теплее. Исчезали обычных капризы, упреки, постепенно снижался накал этих упреков и распеканий, а потом Герман и Ана и вообще забыли о прежних конфликтах и разборках.

Неожиданно, приемы манипулирования, характерные для Аны, стали появляться в речи Леры. Откуда она взяла эти столь знакомые московские командные нотки, какие-то непривычные и необоснованные претензии, наезды? Не слишком часто. Но появились все-таки. Раньше такого не было. Откуда это взялось? Чтобы он не забывал: в жизни и такое бывает. И, наверное, ему теперь никак уже не избежать женских капризов и попыток манипулирования. Их сумма по двум объектам его сердечных влечений должна, видимо, оставаться величиной постоянной.

Ана удалялась. Герман избегал поездок в Москву, и можно было подумать, что его живое чувство к ней постепенно угасало.

Но очень часто при их телефонном разговоре все внезапно переворачивалось. В тот момент, когда Герман набирал знакомое сочетание цифр, ему казалось, что он еще мертв. Что не живет – отбывает номер, лишь присутствует, исполняя привычные движения и манипуляции с телефонной трубкой, дежурный сомнамбула, действующий по заведенному распорядку. А начинал говорить – вновь открывал для себя скрытую, потаенную жизнь своего сердца. Аромат ее женственности действовал на него безотказно, как надежный спусковой крючок. Все в нем переворачивалось и тянулось к Ане, которая вновь и вновь становилась для него символом возрождения и новой жизни.

Герман вспоминал и вспоминал. Его чувства к Ане в те времена напоминали постоянно умирающую и встающую из пепла птицу Феникс. Насчет Феникса он, пожалуй, переборщил. Но чем-то похоже. Прошло два года, как она уехала. А он до сих пор так и не проник в тайну этой ее необъяснимой и чарующей магии.

Не понимаю, как жил без тебя.
Наверное, жил как мертвый.
Словно робот делал что-то,
Не жил – отбывал номер.
А теперь снова живу.
На душе расцветают лилии.
Белые, с солнечными тычинками.

Дремавшие цветы просыпались, раскрывали лепестки – это же Ана, та, которую он вычислил заранее, ждал столько лет, можно сказать – всю жизнь, встретил, наконец, и полюбил всем сердцем. Ане нравились чудесные мгновения, когда они открывались друг другу, она сразу улавливала этот его подъем, особое настроение и чутко откликалась на него. Герман ощущал, как его слова словно вливали в Ану новые силы.

Если бы его спросили в тот момент, какие у них отношения? Он с уверенностью ответил бы – нежная дружба. Конечно, Ана отвечала на его чувства. У них была взаимность. В некотором смысле... Ей нужны были его преданность, хотя бы иллюзия преданности, его поклонение, восхищение ее женственностью и красотой. Поклонение, преданность... Восхищение было. В какой-то степени была и преданность. Никогда Герман не отказывал ей в просьбах, никогда и ни в каких. Иногда – в самых серьезных. Ана не просила напрямую. Что-то возникало в разговорах, и он охотно предлагал помочь. Ему хотелось помогать Ане. Что-то было не по силам, не вписывалось в его жизненные обстоятельства, было не по зубам или не по карману. Герман не любил обещать и не выполнять. Если сомневался, что сможет, говорил: попробую, постараюсь. И когда видел, что получается, только тогда обещал. Остального не предлагал. Или говорил, что не сможет этого сделать по тем или иным причинам.

Когда Ана решила поехать под Новый Год в Майами на собеседование в актерскую школу знаменитого мастера, Герман поддержал ее и даже оплатил авиарейс туда и обратно. Подарок. Не принимал в серьез, решил, что это очередное увлечение. Английский у нее хороший – пусть съездит, развеется. Все равно, восточно-европейский акцент подведет ее. Анна вернулась окрыленной. Мастеру, похоже, она понравилась с первой встречи. Акцент, он считает, устраним, надо походить на специальные фонетические курсы. В марте формируется новая группа, он пригласил Ану приехать в марте.

– Попробуй, – сказал Герман. – Если упустишь свой шанс, потом не простишь себе. Для начала я помогу, а дальше – не знаю, выкарабкивайся сама.

Ана смеялась, танцевала, тискала Германа:

– Какой ты у меня чудесный. С первого дня я знала, что ты самый лучший.

Она решила ехать, отчим с мамой тоже обещали помочь деньгами.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 34 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →