krugo_svetov (krugo_svetov) wrote,
krugo_svetov
krugo_svetov

Вечный эскорт - 20

Вечный эскорт - 20

20

Ана, Ана, та еще штучка.

У Германа было много проблем с ней. Особенно, в первый год. Сегодня, например, безмятежно, тепло, доверительно, светит ласковое солнце. А завтра? Завтра – все по-другому, будто это уже совсем другой человек, небо заволокло тучами, дует резкий порывистый вечер, штормит. В чем причина таких изменений?

Ана всегда была первой. Первой и единственной, не привыкла делить милого друга с кем-то еще. А тут с самого начала надо было принять другую роль – можно было и не принимать, но она ведь пошла на это, согласилась с тем, что не первая. Пусть любимая, пусть драгоценная. Но не первая. Вторая, явно вторая. Она была и любимой, и единственной. Но все равно – второй. У Германа семья, он живет с другой женщиной. Не изменяет Ане в смысле близких отношений. Но каждый день, – бок о бок, заботы, быт, хозяйство – все с другой. А та, другая, – подруга и жена. И вся его личная история – прошлая и настоящая – была, есть и будет, – да, да, не надо закрывать на это глаза – будет с той, другой.

Герман, конечно, благородная натура, Ана это понимала и, как говорится, отдавала должное... Он не оставит в беде свою Леру, с которой столько лет строил семью. Пятнадцать зим и лет вместе – нешуточный срок, можно сказать – целая жизнь. Ана одобряла цельность его характера, надежность, определенность, умение подставить плечо. Ценила в людях такие качества. А его несчастную жену жалела. Иногда осторожно расспрашивала Германа, какие перспективы лечения... Старалась не называть соперницу по имени. Почему соперницу? – получалось все-таки, что соперницу. Говорила намеками, в безличной форме. Герман тоже не называл Леру по имени: «она, она...» или «наблюдается то-то, врачи говорят, пока прогресса почти нет, перспективы неясны...»

– Я хочу, Герман, чтобы ты не падал духом, не впадал в уныние, был в форме, главное – чтобы ты держался. Сопереживаю твоей жене и, поверь, хорошо понимаю ее мучения. Я ведь не какая-нибудь злыдня, пусть у нее будет все хорошо.

Ана хорошо запомнила тот первый разговор, когда Герман сказал, что никогда не уйдет от жены. Промолчала тогда, ничего не ответила. Герман – через некоторое время, когда они уже были очень близки, – добавил, что готов на любые их отношения. Что он, Герман, не может предложить большего. Но ни за что не откажется от Аны, от сокровища, которое он искал так долго и, наконец, нашел. Поэтому примет любые условия, на которые она согласится. Любит и будет любить, независимо от того, отвечают ему взаимностью или нет. Будет помогать во всем, в том числе и материально, принимать участие в ее судьбе. Сама Ана при этом может считать себя свободной от любых обязательств. Свободная женщина. Что бы между ними ни было. Может любить, кого хочет, встречаться, с кем захочет. Строить личную жизнь так, как у нее получится. Будет рад, если она встретит человека, которого полюбит. С кем почувствует себя спокойной и счастливой.

– Ничего от тебя не требую. Хочу видеть тебя, быть рядом тогда и столько, сколько ты сама захочешь, быть с тобой в любом качестве, – нежным другом, любимым братом, просто любимым – если и пока тебе это будет необходимо.

Ана ответила через несколько недель. Во время их разговора на другую тему. Вначале задумчиво, как бы мимоходом, вроде бы невзначай, будто бы не о самом важном. А потом, как всегда, переходя в решительное наступление.

– Что касается нас с тобой – пусть будет все как есть – так, как ты сказал. Но не братом, конечно. У меня уже есть любимый брат. Не скажу, что мне нравится эта ситуация. Принимаю тебя со всеми ненужными мне довесками и кутулями. Я собственница. И никогда не смирюсь с тем, что вторая. Ты не представляешь, как меня бесит, если ты говоришь: «мы были, мы отдыхали, с нами приключилось...» Зачем повторять это ужасное «мы, мы, мы»? Я знаю, ты путешествовал с женой. Почему я должна выслушивать о твоей жизни с другой женщиной? Чем она лучше меня? Она не лучше меня, она хуже. Не спорь со мной, я лучше. Зачем ты споришь, хочешь, чтобы я ушла? Я красивей и лучше. Да, да, красивей. Для чего ты мне все это рассказываешь? Я же не говорю о себе, с кем, когда и куда. Мне тоже есть, что рассказать. Зачем вообще ты начал этот разговор? Я – твоя девушка, тебе этого мало, разве можно со мной делиться воспоминаниями о прежних подружках? Какой-то эксгибиционизм, честное слово – меня от этого просто коробит. Не надо лишних слов. Пусть все будет так, как есть, и так, как будет. Откуда мы знаем, что случится дальше? Откуда нам знать, каков замысел Господа?

«Вот это женщина – огонь и натиск, – восхитился Герман. – Браво, Ана, браво ундина. А говорят, что у русалок холодная рыбья кровь».

Видимо, в этом и состоял конфликт, который она постоянно несла в себе; загоняла внутрь ощущение дискомфорта, который испытывала от того, что пришлось смириться с непривычной для себя ролью второй. Наивно искала словесные формулировки, которые могли бы ее успокоить, помогли бы смириться. В ее речи иногда проскальзывали сентенции типа: «У каждой женщины должен быть кто-то, – дальше следовало нечто невнятное типа: патрон, босс, мужчина – который взял бы ответственность за ее жизнь» – папик, что ли? Или еще вариант: «Не волнуйся, дорогой, я с тобой». Что означало это «я с тобой»? Я свободна, я должна устроить свою жизнь, но мне никто не нравится. Мне нравишься ты, ты мне подходишь, но ты женат. Поэтому пока я с тобой. Видимо, это надо было понимать именно так. «Я с тобой» – довольно беспомощная попытка смазать ситуацию внутреннего конфликта представлений о жизни и самой жизни как таковой, будто словами и формулировками можно снять какие-то проблемы.

Наверное, поэтому между ними и происходили пустые ссоры и размолвки, непонятки – в первую очередь, для Германа. Хотя как знать. Оба переживали, она, видимо, переживала никак не меньше. Их ситуация, видимо, не укладывалась в модель привычных для нее отношений с милым другом, нежным любовником и могущественным покровителем. Хотя откуда нам знать, как она привыкла строить отношения? Ана всегда казалась открытой, на самом же деле она никогда и никому не рассказывала о себе, о своей личной жизни. Разве что своей матушке, которую действительно любила и с которой каждый божий день обязательно говорила по телефону. А остальным – почти ничего, ничего существенного. Во всяком случае, Герман знал совсем немного об ее прошлом. Да и о настоящем, – за исключением работы – пожалуй, тоже. Разных «непоняток» было очень и очень много. Во всяком случае, конфликты между ними постоянно возникали, причем, как обоим казалось, на пустом месте, но по вине другой, противоположной стороны.



– Почему ты говоришь со мной, как со своей секретаршей?

– Ана, я просто объяснил, что мы не договаривались, когда конкретно свяжемся по телефону.

– Ты забыл, ты всегда забываешь, когда я что-то говорю. Ты невнимателен ко мне. Пей гинкго билобу. Я тебе объясняла, объясняла, а ты просто забыл.

– Ана, ничего такого ты не говорила.

– Послушай сам, каким железобетонным голосом ты разговариваешь. Словно отчитываешь меня. Посмотри, на нас уже оборачиваются. Так нельзя обращаться к девушке. Я пришла с тобой поужинать. У меня было прекрасное настроение. А ты себя так ужасно ведешь. Совсем не по-мужски. Ты ведь взрослый, очень взрослый, ты должен быть добрее, снисходительней. Неужели ты не понимаешь, что так нельзя вести себя с девушкой. Конечно, с девушкой – я ведь незамужем, значит, я мисс. Ты меня очень обидел.

– Но я с тобой нормально говорю.

– Ты бы себя слышал. Ты говоришь ужасно. Будто поручения даешь.

«Какие глупости, – думал Герман. – Зачем я все это должен выслушивать? Зачем мне это надо? Я, конечно, не стану заниматься с ней разборками, объяснениями. Поужинаем, а завтра утром уеду. Безусловно, я очень привязан к Ане. Но такого мне точно не надо. Будем просто дружить. Как брат и сестра».

– У-у-у-у! Ты сказал – как брат и сестра, или мне показалось? Не сказал, а подумал? А как же я услышала, или мне показалось? Что ты мямлишь, ты говорил или не говорил? Пожалуйста. Это твой выбор, как скажешь, так и будет. Меня не интересует, что ты думаешь об этом. Только чтобы потом не было на попятную.



– Почему ты кокетничаешь с официанткой? Оставайся здесь, а я пойду. Как это не кокетничаешь? А зачем ты стал ей рассказывать какие-то небылицы про подземные гроты в Москве? Пошутил? Не понимаю таких шуток. Конечно, ты всегда прав. Сидишь с молодой красивой девушкой, и какие-то шуточки с официанткой. Это же просто о-фи-циантка. Ты разве не видишь, как армяне за соседним столом смотрят на тебя с удивлением и друг другу что-то насмешливо говорят? В какое положение ты меня ставишь?



– Знаешь, что ты все время душишь? Давишь на меня. Неужели не понимаешь? То эти бесконечные объяснения в любви. Не даешь мне дышать. У меня должна быть свобода, должны быть личное пространство и свой маневр. И не только сейчас. Это было с самого начала. Как только ты приехал в гостиницу в Петербурге. Я ведь просила дать мне пару часов, чтобы прийти в себя, принять душ. А ты ворвался в номер. Потом в душевую. Ты не позаботился обо мне. Я бы о тебе позаботилась.

– Мне казалось, ты сама пригласила меня в номер, ты была не против, не возражала. Не врывался я, и вообще у меня нет такой привычки.

– Еще бы ты врывался... Но ведь зашел, сам же и зашел. Ты забыл, забыл. Пей гинкго белобу. Мы встречаемся, ты сразу ко мне. Это происходит каждый раз. Никогда не дашь мне отдышаться. Берешь пальто, начинаешь суетиться. Давишь, это твоя привычка. Я говорила об этом тысячу раз. Ты забыл, нельзя на девушку без конца давить, капитан очевидность.

Давишь письмами. Что ты хочешь? – я не могу тебе дать того, чего я не могу тебе дать. Исходи из этого. Душишь, не даешь дышать.

– Хорошо, я больше не буду писать и звонить.

– Это что еще за фортеля? Обиделся, как мальчик. Скажи, из-за чего ты еще обиделся? Что мы не обнимались этой ночью? Обиделся, что с ним не спят. Как в третьем классе. Ну ладно – в седьмом. А ты задай себе вопрос – почему; может, ты сам и виноват в этом? Подумай лучше, почему так происходит?

– Не понимаю, объясни.

– Я уже говорила, бесполезно, все равно, не поймешь.

– Ну, скажи все-таки, попробую услышать тебя.

– Не скажу.

– Почему?

– Не хочу, вот и не скажу. Я шесть раз говорила тебе об этом, зачем я зря тратила силы?



– Не трогай мои руки. Не надо меня трогать. Это мои руки, мое тело, что хочу, то и делаю с ними. А как ты хотел бы, как к тебе относиться? – ты даже не поздравил меня с Новым Годом!

– Но ведь ты была в круизе, и там не было телефонной и интернет-связи. Я сколько звонил, писал, ты не отвечала.

– А в новогоднюю ночь мы пришвартовались, и связь была. Мог и поздравить. Нет, он еще обижается – не поздравил меня с Новым Годом, а теперь обижается, что его не обнимают. Это просто возмутительно. Скажи, что ты хочешь. Скажи. И я отвечу, что этого никогда не будет.



Ана трепетно относилась к своей внешности. Много занималась собой – массаж, маски, стилисты, маникюр, ультрафиолет, души-души-души-души – «не могу же я ходить как чушка!» Модные тряпочки, обувь. Плюс к этому йога. Не совсем йога – что-то в стиле Ошо с привкусом восточных духовных практик.

– Я благодарна судьбе за то, что она дала мне это тело. Можешь думать и говорить, что угодно. Все равно знаю, что я красивая. Красивых вообще мало. По-настоящему красивых.

Герман отмалчивался, но он не совсем соглашался с такой оценкой ее внешности. Ана – конечно, шикарная. Эффектная, иногда – сногсшибательная. Сексапильная. Она ему очень нравилась. Но красивая? Черты ее лица, фигура – все неправильное и угловатое. С кем ее можно сравнить? В каком-то смысле – с Умой Турман. Ума Турман – просто страшненькая. Но временами – абсолютно неотразимая. Дайан Крюгер из «Бесславных ублюдков» и «Трои». Австралийка Рэйчел Тейлор, британская актриса Кейт Бекинсейл, Эль Макферсон – мисс «тело», бразильская супермодель Жизель Бюндхен, известная как одна из бывших ангелов Victoria's Secret, все без исключения долговязые и какие-то кривоватые, но потрясающие – нет слов.

Однажды, Ана прибежала на встречу – это было сразу после ее болезни, ринит, ОРВИ или что-то в этом роде – бледная и осунувшаяся.

– Как ты исхудала и побледнела, дорогая, тебе плохо? – не удержался Герман.

– Пчему ты считаешь возможным так говорить? – взорвалась Ана. – Не понимаешь? – ты ведь сказал, что я плохо выгляжу. Плохо выгляжу – значит, некрасивая. Разве можно говорить девушке, что она некрасивая? Я красивая. Здесь нет ни одной такой, как я. Красивей, кстати, твоей жены. Я видела, видела ее фото, я красивей, даже сравнивать нельзя.

В другой раз Герман не удержался, и стал рассуждать, что красота женщины не в правильности и симметрии.

– Ты мне безумно нравишься. Но у тебя есть диспропорции, ты – угловатая, ноги сзади хуже, чем спереди, грудь маленькая, лицо – аскетичное, затянуто кожей, но общее впечатление – все равно, потрясающее. Может из этих неправильностей и рождается красота?

– У меня грудь вовсе не маленькая – второй размер. И вообще... Ты хочешь сказать, что я некрасивая? Я прожила трудную жизнь. Женщина живет не так, как мужчина. А я, если хочешь знать, горжусь тем, что сохранила красоту.

Ана сидела в халате на голое тело, черные волосы распущены, глаза сверкали от возмущения. Вскочила, сбросила халат.

– Пойду по коридору прямо вот так, посмотришь, сколько людей выстроится вслед за мной. Ровно через минуту. Ты этого хочешь? Пойдем, раз ты так хочешь, смотри внимательно на все, что будет, и тогда, может быть, ты поймешь, красивая я или, как ты говоришь, угловатая.

Герман понимал, что она могла это сделать.



Часто бывало, что после подобных размолвок они расставались натянуто. Но Ана, тем не менее, всегда провожала Германа на вокзал. На прощанье обнимала, прижималась всем телом и говорила:

– Приедешь, сразу позвони, буду волноваться.

Но через пару часов сама звонила. Герман ехал в поезде и ждал. Он знал, что Ана обязательно свяжется с ним.

– Как ты, Герман? Слушай, у меня такое настроение. Плохое. Из-за того, что расстались не так. Как ты? Ну, ты не думай. Это такие пустяки. Я уже скучаю по тебе. Ты не должен расстраиваться. Обещаешь? Ты сам виноват. Знаешь, что я не люблю, когда ты таким железобетонным голосом. Ну, да, ты объяснил, я теперь поняла. Значит, я ошиблась. Все хорошо, Герман. Я с тобой. («Опять это ужасное “я с тобой”!») Приедешь, сообщи. Обнимаю, целую. Ты не думай, я очень крепко тебя целую. Завтра на работе? Обязательно позвони мне. Можешь написать. Но лучше звони. Мне больше нравится, когда мы говорим.



Что на нее напало – позвонил в неподходящий момент или накопилось раздражение? Давно хотела сказать – может так? Вот и сказала, как отрезала. Бросила по телефону резкое: «Какие у нас отношения? О чем ты говоришь? Вообще не понимаю, какие у нас с тобой отношения». Сколько холода, отчуждения! Герману показалось – земля разверзлась, и все, что он долгие месяцы накапливал и строил, – хрупкие, летящие, солнечные готические замки – все рухнуло в одно мгновение. Послал ей полное отчаяния письмо.



Ты сказала: не знаю, какие у нас отношения. Вот оно и наступило. То, что должно было, наверное, случиться. Твое равнодушие, разочарование...

«Я говорила только то, что думала... Ничего не случилось... А какие у нас отношения?» – так ты сказала.

С самого начала я знал... На что я мог рассчитывать? Не хотел ни о чем думать. Ты давала надежду. Быть с тобой, обнимать, целовать, любить... Как я ликовал, когда ты сказала, что хочешь провести со мной свой день рождения!

Мне повезло – это случилось. Я был с той, которую люблю. Которую ждал всю жизнь. Как сказал Маркес: «Не дай себе умереть, не испытав настоящего чуда – спать с той, кого любишь». У меня это уже случилось. Так, как сказал Маркес.

Не знаю, не понимаю, что ты думаешь обо мне, что ты думаешь о нас с тобой.

Я, наверное, сумасшедший. Жить надеждой, что меня может полюбить сказочная принцесса... Недостаточно свободен, недостаточно обеспечен и даже не слишком молод. Мне почему-то казалось, что все это смоется моей любовью. Получается, что ошибался. Но от этого мое чувство никак не меньше.

Что мне теперь делать? Без тебя жизнь станет серой и неинтересной. Что делать мне без тебя? – ты – лучшее, что было в моей жизни. Пишу это письмо, и мне кажется, умираю. Умираю без тебя, Ана.

Сделаю для тебя все, что обещал. Что мы обсуждали. Сделаю – от и до, не беспокойся.

Все бы отдал за слова, которые ты писала мне так часто в эти месяцы, – каждый день, каждое утро и каждый вечер, писала мне, именно мне: «целую», «обнимаю», «целую крепко» – за то, чтобы хоть иногда ты снова написала «целую».

Люблю, умираю от любви. Возможно, я сам того не понимая, заставил тебя страдать, доставил какие-то неприятные минуты. Прости, родная, прости наивного, без памяти влюбленного человека. Спасибо за счастье, которое ты мне дарила... Почему, почему после всего этого я тебя теряю? Не знаю... Не могу судить об этом. Возможно, ты права... Думаю, права. Женщина всегда права, а ты – тем более.

Что бы ни случилось, я буду ждать. Может, когда-нибудь ты повернешься ко мне. Сколько придется ждать? Неважно сколько. Это совсем нетрудно. Я знаю, мое чувство надолго – может, на всю жизнь. Оно останется, что бы ни случилось. Все равно, ты подарила мне счастье. Вспоминаю каждую минуту с тобой. Люблю, боготворю...



Тогда, в первый год их романа, подобные конфликты и переживания казались им очень важными и серьезными. Со временем оба научились посмеиваться над своими обидами, страхами и любовными замираниями. Наверное, со временем научились больше доверять друг другу. На это письмо Германа Ана отреагировала мгновенно. Она позвонила:

– Герман, ты же не мальчик наивный. Ну, что ты напридумывал себе, скажи на милость? Ничего такого не было и нет. «Встань с колен и не пачкай наши брюки». Ни о чем не думай, я с тобой. Хочешь, чтобы я раскрылась? – тогда не дави на меня. Приезжай, буду рада тебе, обнимаю и целую. Конечно – целую очень, очень крепко, а как без этого? – царственно сказала Ана, инцидент был исчерпан.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 38 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →