krugo_svetov (krugo_svetov) wrote,
krugo_svetov
krugo_svetov

Categories:

Вечный эскорт - 16

Вечный эскорт - 16

16

Викторин была приглашена Джулией Стенхоуп-Морган на чаепитие в новое фешенебельное кафе под названием «Лё Шушу»[1]. Чаепития скопировали у англичан. Ах, мода, мода: новые поветрия требовали показываться на людях за чаем между тремя и половиной пятого PM, а затем в пять прокатиться в экипаже вокруг озера в Булонском лесу.

Джулия, умная, образованная американка, одевалась по последней французской моде и говорила на прекрасном французском. Девушки были хорошо знакомы, часто виделись в мастерской Эдуарда – Джулия специально приехала в Париж, чтобы учиться живописи у Мане. Как правило, Викторин покидала студию в полдень и встречала на лестнице Джулию, приходившую брать уроки. Почему Викторин стало вдруг интересно поближе узнать американку? Она напоминала ей кого-то из прошлого, но кого? У нее никогда не было подруг, вокруг всегда были одни только мужчины, мужчины...



Викторин вошла в чайную комнату, воздух был наполнен звуками разговоров. Бледно-розовые лакированные стены, розовые подушки на кованых креслах, платья официанток в розовую полоску, накрахмаленные розовые передники.

А вот и Джулия, сидит на банкетке – тоже цвета чайной розы – и беседует с двумя элегантными дамами, расположившимися за соседним столиком. Викторин направилась было к ним, но ее остановил случайно услышанный разговор.

– А её платье! Что это за платье? Корсаж прозрачный, ничего не скрывает, сквозь кружева можно разглядеть все ее, так называемые, прелести, – услышала Викторин язвительное замечание одной из женщин.

– Барон де Ротшильд без всякого стеснения на целый час исчез вместе с ней со званого вечера. Баронессе это явно не понравилось.

– Мне кажется, вы обе завидуете ей, – сказала Джулия.

– Вы видели её портрет в Салоне? А другие ее портреты? Уличная девка, торгующая своим товаром. Это же скандал – все напоказ! Незаслуженно прославленная шлюха. Расставляет силки для дураков, чтобы получать от них экипажи, драгоценности, меха, кстати – и квартиру в престижном районе, да мало ли, что еще…

– Ну и чем же она отличается от вас? Вы обе вышли замуж с той же самой целью, ради получения тех же материальных благ.

«Хватит, мне этого вполне достаточно», – подумала Викторин, она вышла из тени и шагнула к Джулии. Та поднялась и повернулась щекой для поцелуя, Викторин неожиданно резко прижала ее к себе – опешившая Джулия едва не уронила шляпку с головы – и сказала негромко:

– Отважная Джулия, как я рада, что вы решились заступиться за меня. Одна знакомая посоветовала мне быть во всеоружии против сплетен и предательства. Парижский шарм ослепляет, – она скосила глаза в сторону дам за соседним столиком, – и можно не заметить, что тебе вот-вот вонзят нож в спину. Парижане могут быть очень жестоки.

– Особенно к чужакам, – добавила Джулия.

– К эльзасцам вроде меня.

– Или к американцам вроде меня.

– Вот ведь как получается. Мы обе приехали в Париж, чтобы уйти от прошлого. И оказалось, что у нас больше общего, чем я могла предположить.

– Например, мы делим между собой Эдуарда, – сказала Джулия.

Викторин подумала о том, что она ни с кем не делит мужчин, но ничего не сказала.

– Да, я чуть не забыла. Извините меня, Викторин, но я пригласила на чай без вашего согласия Шарля Бодлера и моего двоюродного брата Андре – вы не против? А вот, кстати, и они...

Как она могла быть против? Викторин прекрасно знала обоих, оба ей явно симпатизировали и во всем помогали.

Шарль Бодлер, старший из них, поэт и эссеист, почитавшийся одним из величайших мыслителей эпохи, выглядел мощно и монументально, словно это был и не человек вовсе, а какая-то деталь Парфенона, например – колонна дорического ордера. Андре, маркиз де Монпелье, брат Джулии, – щуплый молодой человек лет семнадцати, с мягкими чертами лица – был ниже Викторин и отличался хрупким телосложением. Какую же комичную картину они представляли, стоя рядом друг с другом! Викторин захотелось напомнить Бодлеру, что она следит за прессой, что у неё хорошее образование и она не какая-то вульгарная кокотка с улиц.

– Месье, меня заинтересовало ваше недавно опубликованное эссе о женщинах и девках. Я запомнила фразу о порочной красоте: «Она – то величава, то воздушна, то стройна и даже хрупка; то кажется миниатюрной и гибкой, то – тяжелой и монументальной. Придумывает вызывающую, дикарскую грацию, то подражает изящной светской простоте». Почему вы так неуважительно пишете о женщинах?

– Совершенно верно, это из моего очерка, вышедшего в «Фигаро» на прошлой неделе! – Бодлер казался впечатлённым. – «Это красота, порожденная Злом, чужда духовного начала. Женщина скользит взглядом поверх толпы, напоминая хищное животное – та же рассеянность в глазах, та же ленивая томность, та же мгновенная настороженность – низменность ее жизни, полной хитростей и жестокой борьбы, неизменно проступает сквозь нарядную оболочку». Женщины... Почему я так пишу о них? Все они дьявольские создания, и это символ современного Парижа. Обожаю только одну из них – Викторин Мёран. Вам не надо возводить против меня оборонительных сооружений, у меня нет скрытых мотивов. Разве можно осуждать Мане за то, что его заинтриговала ваша красота? – Бодлер улыбнулся.

Она почувствовала, как его большая рука легла на её ладонь.

– Не просто красота. За внешней стороной скрываются свет и тень. Эти противоположности вступают в противоборство в одном человеке, всё дело именно в этом, не правда ли?

Все замолчали, рассматривая Викторин, а она чувствовала себя словно выставленной на витрине универмага «Ле Бон Марше».

– Итак, мадемуазель, вы уже побывали моделью Мане. Как вы к этому теперь относитесь?

Она призналась, что ей это понравилось. Пока позировала, Эдуард развлекал её забавными анекдотами и рассказами о своих приключениях в портах экзотических стран, где он бывал в юности за время службы морским офицером торгового флота.

«Провалил экзамены в мореходную школу, а потом для подготовки к повторным экзаменам отец пробил ему разрешение участвовать в учебном плавании на паруснике – кажется, «Гавр и Гваделупа». Действительно много где побывал, но был ли он при этом офицером? Что-то я сомневаюсь», – подумал Бодлер, вслух же сказал совсем другое.

– Мане мог послушаться отца и стать юристом, банкиром или заниматься ценными бумагами. Но талант заставил его подняться над этим, – Бодлер откинулся на спинку стула. – Он обладает руками художника и страстью революционера. С помощью кисти и холста он изменит наше виденье мира. Поверьте мне, Мане больше, чем кто-либо другой, обладает аналитическим умом, необходимым чтобы стать в живописи выразителем духа нашего времени.

Викторин задумчиво болтала ложечкой в чашке, размышляя о Мане.

– Эдуард просил меня позировать ещё для одного портрета, но я отказалась, потому что его замысел показался мне слишком спорным. Он решил писать меня обнажённой.

– Думаю, у него это получилось бы блистательно, – сказала Джулия.

– Но это будет не аллегория. Он собирается представить на холсте современную женщину, как вызов лицемерию нашего общества.

– Что ж, я тоже отвергаю так называемые современные нравственные ценности. Вот почему я обожаю новый стиль, который Эдуард и его друзья создают в живописи, – возразила Джулия. – Мой вам совет, Викторин, соглашайтесь.

– Никогда не забуду, что вы заступились за меня, – тихо шепнула ей Викторин.

– Разве могло быть иначе? Друзья только так и должны поступать, – ответила Джулия. «Вот уж не подумала бы», – пронеслось в голове у Викторин.

Время чаепития заканчивалось.

– Андре, вы не проводите меня до мастерской Мане? – спросила Викторин, поднимаясь.

– Охотно, дорогая.

– Наверное, вы правы, Джулия. Наверное, мне необходимо сделать это, я соглашусь позировать Эдуарду. Как же я ненавижу их, – и она кивнула в сторону соседнего столика.

– О, нет, дорогая, – Джулия накрыла рукой руку Викторин. – Мы должны любить врагов наших. И молиться за них.

Последние слова озадачили Викторин; неожиданно в ее голове всплыло воспоминание о Мими, маленькой девочке, с которой они играли вместе, деля друг с другом дар краткой дружбы много лет назад, пока девочку ни увезли. Да, да, именно её и напоминала Джулия с первой минуты их знакомства.

– Мы оставим «добрые дела» для вас, святых. А нам, грешникам, достанется больше веселья, – сказал Андре, беря под руку Викторину, они попрощались с Джулией и Бодлером и покинули кафе.

– Как я поняла, Вы сейчас живёте у Эдуарда?

– Я задолжал квартирную плату, и мне придётся еще немного погостить у Мане, пока на следующей неделе не получу гонорар в «Ле Монитёр». Чтобы свести концы с концами, приходится сотрудничать еще и с еженедельником «Парижская жизнь», где печатают самые невероятные слухи и сплетни. Возможно, он попадался вам.

Викторин прекрасно знала этот еженедельник. Молодым лореткам было просто необходимо читать его. «La Vie Parisienne» был основным источником слухов о похождениях светских дам и, что главное, об их сбившихся с пути мужьях.

– Маркиз, ваша колонка об общественной жизни Парижа, очень популярна среди богатых господ, посещающих модные кафе. Они начинают читать газету именно с неё.

«К чему она клонит?» – подумал Андре. Она прижалась к его руке и тихонько толкнула его бедром в бок.

– Если бы вы написали о восхитительной натурщице Эдуарда Мане и упомянули моё имя в вашей колонке...

– Но о вас и так знает весь Париж.

– Лишнее упоминание никому не повредит. Известности, как и денег, никогда не бывает чересчур.

– Почту за честь, если смогу оказать вам какую-то помощь.

– Вот и хорошо! – Викторин улыбнулась и игриво заглянула ему в глаза, она знала неотразимую силу своего взгляда. – Как вы смотрите на то, чтобы нанести небольшой визит в мою новую квартиру на бульваре Мальзерб, сегодня около полуночи?

– Почему бы и нет. То есть я хочу сказать, что в этом нет никакой необходимости, – пробормотал сконфуженный Андре.

– Вот и славненько. Именно это и делает нашу дружбу бескорыстной и абсолютно гармоничной. – Викторин испытующе посмотрела на него. – Тем более, что вы скорее предпочли бы Эдуарда.

Андре напрягся и замер, он выглядел ошарашенным. Викторин ласково обняла его за плечи.

– Вам нечего стыдиться. Если мужчины когда-то и были добры ко мне, это были только такие, как вы.

Он повернулся к ней, взял её ладони и стал нежно целовать их. Викторин чувствовала, что между ними возникла внутренняя связь, какой у неё не было ни с кем прежде.

Андре сказал, что он приятно удивлен теплыми отношениями, которые сложились между Викторин и его двоюродной сестрой Джулией.

– Она очень увлечена Мане, как вы поняли, – добавил он.

Викторин рассмеялась:

– Не знаю, на что вы намекаете, но она мне не конкурентка. Ей не по силам занять моё место, – она взяла Андре за руки и повернула к себе. – Эдуард набросится на меня в тот миг, как только получит малейшую возможность. Но я этого никогда не допущу.

– Почему бы и нет? – удивился Андре.

– Если он займётся со мной любовью, это освободит его от той напряжённости, которую он вкладывает в живопись.

– Как бы это сказать? – Самсон, лишенный своих оков.

– Что-то вроде этого, – ответила она.

– Вы настолько заботитесь о нём и его искусстве?

– Меня не волнуют ни он, ни его искусство. Я забочусь о себе. А теперь давайте зайдём в этот магазин и выберем красивый веер. Мне он понадобится сегодня, когда мы с вами пойдём в Гранд-опера.

Она услышала покорный вздох Андре. Он знал заранее, кто будет оплачивать покупку. Компания Викторин всегда имела свою цену.



Викторин не терпелось рассказать о своём решении Эдуарду. Когда она вместе с Андре поднималась в мастерскую, сверху донёсся его голос. Она наклонилась за перила и посмотрела вверх, в дверях стоял Эдуард и целовался с какой-то женщиной.

– Не уходи, дорогая, – его голос был полон нежности.

– Но Эдуард, мой муж...

Викторин почувствовала взрыв ревности. Интересно, кто будет спускаться по лестнице –официантка из кафе «Гербуа»[2] со слишком глубоким вырезом блузки и слишком ярко накрашенным лицом, которая при обслуживании всегда так наклоняется к Эдуарду, чтобы ее и без того глубокое декольте просматривалось еще лучше, или одна из хорошеньких продавщиц магазина красок и холстов? Когда женщины поравнялись, Викторин встретила знакомый взгляд раскосых глаз пятидесятилетней принцессы Бурбон-Пармской, прозванной «Китаянкой». В свое время её карьера куртизанки достигла кульминации, когда принц сделал ей предложение. Во времена империи бывшие куртизанки украшали родословные древа далеко не одной аристократической семьи. Женщины узнали друг друга и, неловко кивнув, разошлись.

Викторин с трудом сдерживала гнев, ощущая буквально кожей атмосферу любовных утех, которым Эдуард предавался здесь до её появления. Она летела наверх, перескакивая через ступеньки, барабанила в дверь зонтиком от солнца, и когда Мане отворил ей, ворвалась в мастерскую словно фурия.

– Итак, вы теперь screw[3] принцессу Изабель.

– Что привело вас сюда, кареглазый монстр? – сдержанно спросил он.

– Нет, это вы мне скажите, что она здесь делала? Вы знаете, что в ее дворце есть мужской персонал, который во время приемов располагается под столом у ног хозяйки. Может, вам устроиться там работать? «Лизунам» платят лучше, чем художникам за их картины, – Викторин была потрясена собственными словами, чувствовала отвращение к своему срывающемуся на визг голосу, но ничего не могла с собой поделать.

Подлетела к холсту, покрытому тонкой тканью и сорвала покрывало. У неё перехватило дыхание. На неоконченном портрете была изображена в обнаженном виде та самая красавица Изабель, которая только что покинула студию.

– Она заказала интимный портрет. Чисто рабочие отношения.

– Вы избрали ее в качестве замены мне? – яростно выкрикнула Викторин.

Эдуард молчал, но его губы, казалось, вот-вот растянутся в улыбке.

Через несколько мгновений Викторин почувствовала себя смущённой.

– Извините, Эдуард. Мне всё равно, с кем вы спите. Я не собираюсь соревноваться с другими кандидатками на эту роль! Но я, только я, ваша натурщица!

В раздражении она стукнула зонтиком по подлокотнику его кресла.

– Вы молчите, вы собираетесь мне что-нибудь ответить?

Наконец, он выпрямил свои длинные ноги и встал. Подошел к ней, коснулся руками её лица, приподнял его и пристально посмотрел в глаза.

– Никто, никто не сможет заменить вас, милая мадемуазель Викторин.

Он подвёл её к дверям спальни и сделал шаг в сторону. Стены спальни были буквально увешаны этюдами, на которых в разных ракурсах была изображена она. Её лицо в профиль и анфас, угольные наброски её рук, спины, изящных, крохотных ступней, эскизы, на которых она изображалась в разных экзотических видах: в костюме испанского матадора, в эротической позе обнажённой купальщицы и во многих других ролях.

– Я могу закрыть глаза и рисовать вас. Знаю каждый сантиметр вашего тела. Мог ли кто-то ещё вдохновить меня на подобное?

– Мне очень стыдно. Я вела себя, как последняя дура, – она обняла Эдуарда за талию и прижалась к нему. Его сердце билось прямо против её уха, и она вдруг почувствовала состояние полного покоя и безмятежности.

– Я пришла сказать вам, что буду позировать обнажённой для вашей «Венеры».

– Не будет картины «Венера». Будет картина «Мадемуазель Викторин».

Только тут оба они заметили, что свидетелем этой сцены невольно стал Андре.

– Мы приступим немедленно. И Андре нам поможет. Наблюдайте, Эдуард, наблюдайте. Это придаст большей страсти и напряжения вашей кисти. Андре, вы будете меня раздевать. Не робейте, не каждый удостаивается такой чести. Так, вначале перчатки, – медленнее, медленнее, расстегивайте каждую кнопочку. Теперь выньте из петель чёрные крючки шерстяной накидки. Сбросьте ее на пол, она нам больше не нужна. Теперь бархатный капот. Успокойтесь, Андре, сделайте перерыв, а то у вас дрожат руки.

Она оправила баску из белого хлопка, разгладила по кринолину свою пышную юбку из серого шёлка. Заглянув в трюмо в коридоре, привела в порядок свои гладкие волосы, заправив в шиньон несколько выбившихся из него волосков.

– Продолжайте, Андре! Делайте это с чувством. Я же вам нравлюсь, разве нет? Пуговички на баске... Развяжите шнуровку корсажа. Эдуард, вы, почему застыли? Готовьтесь к работе, надевайте рабочий халат. Андре, да снимите же вы с меня платье. Бросьте его... Не думайте о кринолине. На пол, на пол. Больше внимания следующим соблазнительным предметам. Чудесная белая камисоль. Эдуард, вы закрепили холст? Андре, раздевайте меня с большим чувством. Кружевные нижние юбки...

Когда Андре стянул с нее замшевые панталоны, Эдуард погрузил кисть в баночку с краской. Андре расстегнул ей полусапожки, снял кружевные подвязки вместе с чёрными шёлковыми чулками, щелкнул застежкой жемчужного ожерелья, Эдуард откупорил бутылку со скипидаром.

Полностью обнажённая, Викторин вытянулась на кушетке, и оценила свою позу, заглянув в огромное трюмо. Работа началась, Андре решил не мешать Мане и тихо удалился.

Эдуард повернул кушетку под углом к лившемуся из окон свету; носок его ботинка отстукивал ритм стаккато.

– Этот портрет изменит направление развития живописи, Викторин.

– Разве это так плохо? – спросила она.

– Для искусства – хорошо. Для вас – не могу сказать. Картина войдёт в книги по истории искусства. А вместе с ней – имя Викторин Мёран. Вы готовы к бессмертию?

– Да не будьте вы таким серьёзным. Разве споры о картине не пойдут мне на пользу? –мрачное выражение лица Эдуарда заставило её занервничать. – Насколько скандальным может стать это полотно?

– Вас обвинят во всех смертных грехах – в оскорблении буржуазных ценностей, благопристойности и даже флага Франции. Ваша индивидуальность будет всегда ассоциироваться только с этим портретом.

– Это вы дали мне индивидуальность, до вас у меня ее не было.

– Я просто написал женщину, которую увидел.

– Нет, это я стала той, которую вы изобразили.

Эдуард с удивлением посмотрел на неё. Викторин поняла, что на мгновение открыла ему своё сердце. Промах, допускать который она не имела никакого права.

– Раз уж так, мадемуазель Викторин, давайте вместе перевернём этот мир с ног на голову.



Герман с удовлетворением закончил очередную главу романа о натурщице Эдуарда Мане. Ему нравилось то, что он писал, нравилась его стремительная и неудержимая героиня, дерзкая девушка, приехавшая из Эльзаса в надежде покорить блистательный Париж.

«Викторин и Ана. Какие они разные, и жили в разное время. Что у них общего? Напор и натиск. Вера в свое неотразимое обаяние. Смелость и естественность. Ана, столичная штучка, – светская и шикарная. Викторин – простая провинциальная девчонка, тоже стремится стать светской и шикарной, и временами у нее получается. Ана, кстати, выбилась из лимитчиц. Обе – нежные, трогательные, слабые, хоть и скрывают это; обеих хочется согреть и защитить. Делают только то, считают нужным. Невзирая ни на какие условности.

Викторин повезло. Она встретила пророка своего времени и стала его музой. Во всяком случае, они оба – Викторин и Эдуард – искренне считают, что Мане – пророк своего времени. Пророк, пророк, хотя немного и выскочка. По типу нашего Глазунова, липового президента липовой академии.

Ана встретила меня. Ты моя муза, о прекрасная, неповторимая, ни с кем не сравнимая Ана. Но я не пророк. Может, тебе повезет, и ты еще встретишь пророка нашего времени и станешь его музой».

Герману нравилось представлять себя Эдуардом Мане. Он старался говорить как Мане и думать как человек, живущий в Париже XIX века. Эдуард внутри него часто вступал в спор с ним самим, писателем, живущим в XXI веке и пишущим о любимой натурщице Мане.

– Да, да, я припоминаю обе эти истории. Довольно интересные истории. Хорошо, что ты решил написать о них. Но такое впечатление, что ты ошибаешься. Наверное, немного забыл. Обе эти девушки, они, конечно похожи. Смелые и естественные. Мне лично Викторин больше нравится. Она такая, какая есть, и не скрывает этого. Анастейша-же нафантазировала о себе бог знает что и всех заставляет думать о ней так же, играть по ее правилам. Ана такая, Ана сякая. Никакая она не такая. Муза – может быть. Но смысл остается тот же. Продает свою молодость, живость и красоту. За деньги, за комфорт, за эксклюзивные рестораны и приемы, дорогие развлечения и поездки на курорты. Как там у вас в XXI веке это называется – девушка эскорта?

– Мы с тобой давно договорились: я и ты одно и то же лицо. Какие у нас могут быть споры? Тебе Викторин больше нравится, потому что она хорошая натурщица.

– Это правда. Я часто бывал тираном, помешанным на перфекционизме. Когда подбирал позу для своей модели, ей иногда приходилось становиться чуть ли не акробаткой. А я переписывал и переписывал картины до боли в спине. Как только ей удавалось выдержать это утомительное сидение в одном положении в течение столь долгого времени? Наши отношения сложились – я бы сказал – идеально, она редко нуждалась в моих указаниях. Сама находила, как выразить обещание любовных утех во взгляде, выбрать нужный изгиб спины, расстояние между губами. Она точно знала, чего я хочу. Именно поэтому она моя муза. Никто не мог заменить ее в качестве модели. Никто.

– Если хочешь знать, они и в этом похожи. Векшин очень ценил работу Аны. Поручал ей сложные переговоры с иностранцами. А свой английский она оттачивала с преподавателями... Чтобы не было ни малейшего восточно-европейского акцента. Зря ты придираешься. Похожи, не похожи. Все это несущественно для моего рассказа.




Примечания

1. С французского chouchou переводится как: домашнее животное, любимец.

2. Кафе на Монмартре, известное место встречи французской богемы в конце XIX в.

3. Ввинчивать, фр. – довольно оскорбительный термин для обозначения полового акта, но все же мягче чем fuck.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 34 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →